Баталов узнал Шпартюка.
— Сейчас они по нас чесанут,—ответил кто-то из шпартюковцев.
— Испугался?
— А ты нет?
— Поджилки трясутся.
— Гранатами б их...
Люди разговаривали спокойно, будто не на войне, а на учениях.
— Отползай! — скомандовал Баталов.
Они немного отползли. Залегли под елками. Было слышно, как гудит машина, как стрекочет пулемет. Где-то вверху над ними разрывались пули, обсекая листья. Потом все утихло.
Саханчук встал, отряхнул с шинели труху, стал отвязывать гранату.
— Давай свою!— приказал он Дьячкову.— И рубашку с нее сними, вояка... Еще у кого — давайте сюда! Они сейчас вернутся.
Ему подали еще несколько гранат. Саханчук связал их вместе, взвесил на руке.
— Ну, теперь я с ними посчитаюсь... .
— Подожди, Гриша,— остановил его Баталов,— примеримся, где лучше. Гришин, взгляни, где они там.
Веснушчатый хмурый Гришин неохотно полез в кусты.
— Кажется, возвращаются,— доложил он.
Саханчук набычился, словно собираясь бороться. Мрачно, колюче взглянул на товарищей.
— Ну, ребята, я пошел... Ежели что, адрес, Вася, ты знаешь.
Он хотел было протянуть руку Дьячкову, но тот только замотал головой, как оглушенный бык.
— Ты это брось, Гриша. А гранаты давай сюда. Я здоровый.— Тимохин, словно у ребенка, отнял у Саханчука связку и, ни слова не говоря, полез в кусты.
Выстрелы, не не такие частые, как раньше, действительно приближались. Баталов на всякий случай, чтобы случайно не захватили Тимохина, приказал залечь ближе к дороге.
Они поползли, прячась за пнями. Остановились. Сквозь сучья Баталов увидел черную с белыми крестами машину. Два немца с автоматами на шее сидели, свесив ноги, на заднем борту. Еще один немец скорчился у пулемета. Он нажимал гашетку, и тогда глухо стрекотал пулемет. Четвертый немец сидел рядом с шофером. Баталов видел только его шапку.
Немцы приближались быстро и почему-то уже не стреляли. Баталов следил за ними и так сильно сжимал винтовку, что чувствовал боль в пальцах. Фашисты! Вот они, рядом!
Тот, что сидел на борту, повернулся к пулеметчику. Баталов увидел, что немец смеется. Его широкое лицо расплылось, а одутловатые щеки, казалось, прикрыли глаза: ему было почему-то очень весело. Он даже весь колыхался от смеха. Потом лицо немца окаменело от страха. По нему все еще блуждала усмешка, но глаза вдруг вытаращились, остекленели.
— Бей их, гадов! — оглушил Баталова дикий крик.
Черная машина вмиг окуталась дымом и пламенем. Что-то взлетело вверх и исчезло. В воздухе повисло черно-бурое облако. А под ним на боку лежала машина. Одно колесо крутилось.
Все произошло быстро. Баталова поднял на ноги крик Тимохина, пробудив неуемное желание бежать, стрелять и тоже кричать.
И он во весь голос закричал, перескочил канаву, с размаху ударил прикладом по колесу, которое все еще крутилось. Где-то над ухом звякнула пуля. Баталов оглянулся. Ствол его винтовки дымился. Потом он забежал за машину, споткнулся о распростертого на земле человека. Баталову хотелось бить, ломать, стрелять. В голове было пусто, грудь распирала нечеловеческая жажда — крошить. Он ударил прикладом растянувшегося на земле, уже, видимо, мертвого, и в тот же миг увидел, как из-под машины вскочил немец, казалось, даже тот, которого он ударил, и побежал наискосок по дороге. Немец хромал на левую ногу. У него были широкие плечи, толстый, аккуратно выбритый затылок. Баталов догонял бежавшего, видел эту белую выбритую полоску шеи. Он замахнулся винтовкой, целя прикладом в затылок. Но немец словно почувствовал Баталова за спиной, оглянулся. Снова перед Баталовым, как призрак, возникло круглое лицо и остекленелые, полные ужаса синие глаза.
Рука почему-то дрогнула. Прикладом ударил немца по плечу, тот упал и уже на четвереньках пытался уйти. Баталов забежал вперед и с размаху опустил приклад на голову. Железная оковка приклада звонко лязгнула, и на сапоги брызнула кровь.
В азарте боя Баталов пытался снять у немца с шеи автомат. Но прикосновение к убитому вызвало отвращение. Неприятная липкая теплота тела, кажется, навсегда въелась ему в ладони.
Он повернулся и пошел к машине, шатаясь как рьяный. К горлу подступала тошнота. А там, где лежала машина, все было кончено. Снят пулемет, выгружены патроны, а немцы раздеты до белья. Все еще ощущая на руках тепло тела убитого им немца, Баталов возмутился:
— Одежду на кой черт сняли?
— Пригодится,— хрипло проговорил Шпартюк.— Мертвым она ни к чему.
Баталов смотрел, как по одному исчезали в лесу его люди, волоча за собой трофеи. Надо что-то делать и ему. Вспомнив об автомате на убитом немце, сказал: