О довоенном разговоре Веры с женой Саморос не знает. Потому и невдомек ему, что Степанида больше не боится Веры. "Просто ошалела под старость,— думает он о жене,— а того и не понимает, что мне теперь не до баб... Да и лучше бы о детях заботилась".
Прусова стала еще более решительной и злой, чем в первые дни своего партизанства. На ней защитного цвета гимнастерка и широкие солдатские шаровары, добытые Саморосом в деревне. Волосы подстрижены коротко. От этого продолговатое Верино лицо покруглело и стало похоже на мужское.
— Дай закурить,— приказывает она Саморосу. — Во рту пересохло.
Саморос молча протягивает кисет, бумагу. Погасшими глазами следит, как неумело, по-бабьи, вертит Прусова самокрутку, рассыпая махорку.
— Спички есть? — снова нарушает она молчание.
Саморос вытаскивает из кармана зажигалку, чиркает. Подносит огонь к цигарке. Бумага вспыхивает, горит сбоку, махорка не загорается.
— Тяни же ты,— возмущается Саморос.— Курец, лихо на тебя! Всыпал бы крапивой — весь век бы помнила.
— Ты лучше своей Степаниде всыпь. Контра была, контрой и осталась.
— Тебе ее не понять,— миролюбиво откликается Саморос.— Имела бы своих детей, иначе бы запела.
Тышкевич присматривается к ним, приходит Саморосу на выручку:
— Зря ты, Никита Левонович, за нами, в лес подался. Ведь говорил я тебе...
— Об этом забудем. Подался, и весь разговор. Отрезано и подписано.
Видимо, разговор о семейных делах Саморосу не по душе. Тышкевич умолкает. Вера курит, а Саморос опять задумывается.
Вскоре на полянке появились еще три человека: Платон Бондаренко, коренастый, с медвежьей неуклюжей походкой, бывший директор промкомбината; Игнат Чаротный, невысокий, ловкий и немного безалаберный окруженец, которому безразлично, где воевать; Фаня Фрайман — учительница из Росянской школы, секретарь комсомольской организации. Ей негде было жить, потому что староста приказал идти искать своих единоплеменников.
— Едва нашли,— вместо приветствия произнес Бондаренко и сразу растянулся на траве.
— Чудо, просто дача! Спасибо немцам за такой отдых, а то вкалывали бы в казарме,— сказал, усмехаясь, Чаротный и чертиком завертелся вокруг Фани.— Фанечка, подожди, постелю шинель, а то у тебя платье, как под венец,— выпачкаешь, а мыть негде.
Они сели рядом и сразу начали шептаться. Тышкевич косо поглядывал на них, он был недоволен: война, а они как голубки...
Через час в лагерь пришло еще шестеро мужчин. Идя в Лисьи Ямы, Тышкевич встретил в лесу председателя Велешковичского сельсовета Слюду — тучного, широкоплечего человека, спокойного, даже внешне флегматичного. Слюда сидел на пеньке возле маленькой, вырытой в чаще землянки и плел лозовые лапти. Если бы не это занятие, Тышкевич, пожалуй, не подошел бы к незнакомому человеку. А так остановился, присел, и они разговорились.
Слюда и еще двое велешковцев скрывались в лесу от регистрации, объявленной бургомистром. Велешковичский председатель сельсовета растерян и напуган неожиданной регистрацией. Он приставал к Тышкевичу с одним и тем же вопросом: "А вы, товарищ, скажите, что делать?.." Наконец Тышкевич предложил:
— Приходи в Лисьи Ямы, а там сообща подумаем, что вам делать. Да и остальных приведи с собой — немцы, вероятно, хитрят: сначала всех возьмут на учет, а потом расстреляют. Только таких приводи, которых, как самого себя, знаешь.
И Слюда привел пятерых. Он сел на пенек и, сняв сапог, стал поправлять портянку. Делал он это не спеша, словно у себя дома утром. От его неторопливых движений как-то сразу стало спокойнее в лагере. Исчезла та нервозность, что было появилась в эту последнюю минуту молчания.
— Ну вот и пришли,— начал он.— Хлопцы как на подбор... Наши, местные. Хотя последние годы жили далеко отсюда. Я им, брат ты мой, когда-то путевки в люди давал. Вот это финансист Евгений Николаевич Сорока. Районным банком руководил. Так что трофеи будет кому подсчитывать. А это — инструктор исполкома с Западной, Василий Замыцкий. Ну, зачем я вас представляю, сами знакомьтесь.
Еще трое: Иван Иванович Гуляйка — работал в охране базы начальником; Кирилл Осипович Ломазик — был где-то следователем, хоть и не имел юридического образования: нужны были кадры, и его послали в западные области на эту должность. Третий — Петр Андреевич Жибуль — работал тут же на Поддвинье техноруком известкового завода.
— Товарищи, больше ожидать некого. Начнем,— сказал Тышкевич. Встал, поправил ремень, глубоко вдохнул в себя воздух.— Дорогие товарищи, мы собрались сегодня тут, чтоб во вражеском тылу, в сотнях километров от нашей родной Красной Армии, которая неутомимо отстаивает завоевания Октября, сообщить людям, что советская власть существу что она никогда не погибнет, пока на земле будет жить хоть один большевик. Проклятое фашистское нашествие будет уничтожено оружием народа, жаждущего сражаться с врагом. Наша задача, задача всех коммунистов и комсомольцев района, оставшихся в тылу врага, вести большую массовую пропагандистскую работу на занятой врагом территории. Мы партийной совестью обязаны организовать народ на борьбу с гитлеровскими захватчиками, создать в районе невыносимые условия для врага. И мы сделаем это.