— Помолчи же ты, Бондаренко,— сказал Тышкевич, но и сам обрадовался, что слышит человеческий голос, что в разговоре быстрее бежит время.
— Я же тихо, никто не услышит, да и лес шумит. Тут во весь голос говори — не слышно.— Бондаренко удобнее улегся на мокром седом мху и стал рассказывать, как когда-то охотился на дикого кабана.
Начало рассказа Тышкевич почему-то пропустил,— наверно, больше слушал глухой и немного непривычный шум леса. Что-то тревожило, угнетало. Рассказ Платона долетал, казалось, издалека, и не было желания напрягать слух, чтоб уловить его смысл.
Потом как-то неожиданно стали доходить отдельные слова, а затем Тышкевич увлекся рассказом Бондаренки, забыв о шуме леса.
— ...кабанчик, значит, в мешке, визжит, а кабаниха ель грызет, аж щепки летят. Ну, думаю, конец тебе, Платон. А кабанчика выпустить жаль. Хороший такой кабанчик. Я, понимаешь ли, хотел от него новую породу вывести. Сижу на суку, одной рукой за ствол ухватился, другой мешок держу. А кабаниха как разгонится, как врежет клыками в ель — снег с сучьев сыплется...
Далекий гул мотора оборвал рассказ Платона. Нельзя было понять, откуда идет машина: гулкое эхо разносилоеь и справа, и слева, и где-то сзади. Тышкевич прислушивался, ловил натужное гуденье машины и все время поворачивал голову.
Справа от него молодые ели заслоняли дорогу. Слева он видел только Бондаренко — тот затих, прижался к земле, словно врос в нее, и беспомощно прилаживал к плечу винтовку. Сухой бугорок задирал ствол, и винтовка целила куда-то поверх деревьев.
"Черт меня попутал выбрать это место,— злился Тышкевич.— Тут действительно как в яме. Ни черта не видно".
Он волновался за людей, которых не видел, и еще больше потому, что боялся упустить самый удобный момент, когда надо будет ударить по немцам всем сразу и тут же выскочить на дорогу, чтоб захватить трофеи. Потом подумал, что немцы первые заметят засаду,— он забыл предупредить, чтобы люди хорошо замаскировались.
— Послушай,— услышал он настороженный голос Платона,— кажется, там не одна машина.
Тышкевич прислушался. Где-то совсем близко подвывал мотор, машина взбиралась на пригорок. В лесу, казалось, стало тише.
— Одна,— уверенно ответил он и вдруг подумал, что машина, которую они ожидали, должна идти позже.
Под сердце подкатила холодная волна. Оно замерло, дыхание перехватило, мелькнула мысль: а может, лучше отойти?
Он отогнал эту мысль и приглушенным шепотом сказал Бондаренке:
— Передай: без команды не стрелять.
Теперь уже машина шла совсем рядом, грохоча на выбоинах, а где-то так же, как и раньше, подвывала на подъеме вторая.
"Если много — пропущу. Немцы не заметят",— подумал он, глубже прячась под елью.
Время тянулось медленно. Казалось, машина стоит на месте, грохоча кузовом. Потом неожиданно появился длинный, крытый брезентом грузовик с высокой кабиной. В ней, крепко держась за баранку, подскакивал немецкий шофер. Машина миновала то место, где лежал Тышкевич; из-под брезента смотрели на лес немецкие солдаты. Вскоре из-за елок появилась вторая машина, и так же, как и в первой, шофер подскакивал на сиденье.
"Хоть бы не заметили",— подумал Тышкевич. Страха не было, а все же крепко-крепко прижимался грудью к земле.
Где-то там, на левом фланге, как удар детской хлопушки, прозвучал одинокий выстрел. Сразу все стихло, только в ушах еще продолжал звучать выстрел.
"Кто там не удержался?" — гневно подумал Тышкевич и тут же увидел, как из кузова выскакивают на землю зеленые и какие-то очень уж маленькие фигурки. Казалось, что они сразу схватят его. Теперь Тышкевич хотел только одного: скорей подняться и бежать, но над головой в ветвях начало что-то потрескивать, и он еще плотнее прижался к земле.
В его руках была винтовка: он нажал курок — почувствовал тупую отдачу в плечо. Выстрела не услышал, он потонул в стрекоте автоматов. Тышкевичу стало страшно и одиноко. Нечто властное, то, что до этого он превозмогал в себе, потянуло его в чащу. На груди задирались гимнастерка и плащ, все труднее становилось дышать. Тогда Тышкевич попытался катиться, но не выдержал, вскочил на ноги и побежал по лесу.
Гулкое эхо подгоняло его в спину. Бежать было легко и радостно. Где-то справа промелькнула чья-то сгорбленная фигура — свой! — и Тышкевич побежал за ней, но вскоре потерял и уже не старался догнать ее.
И вдруг стало сжимать грудь. Тышкевич дышал, широко открывая рот, но воздуха не хватало, он свистел в горле, как в дырявом кузнечном мешке. Некоторое время он шел медленно, безразличный ко всему, даже к выстрелам, которые, казалось, стали гуще. Немного отдышавшись, он снова побежал, ему казалось, что стреляют где-то далеко впереди.