На сухом, поросшем вереском и мхом островке он зацепился ногой за пенек и, задыхаясь, упал на землю.
Мозг воспринимал удивительно остро и отчетливо — хотелось подняться и бежать, но сил уже не хватало.
"Пусть,— подумал он,— теперь уж все равно..." И это безразличие отгоняло страх.
Тышкевич слушал выстрелы и понемногу стал понимать, что отбежал далеко, что теперь его не поймают. Лежал и радовался, что так мягко и удобно лежать, что приятно, словно после тяжелой работы, ноет тело и медленно успокаивается сердце.
"Как хорошо лежать и ни о чем не думать. И как славно пахнет земля. Грибами, мхом, вереском и мягким теплом. А раньше почему-то не ощущал, как пахнет земля. Лежал на ней и не ощущал. А запах земли — это же чудесно. Если выживу, никогда не забуду, как пахла земля в лесу..."
Первая вспышка радости промелькнула неожиданно, и сразу же чего-то стало не хватать в лесу. Он сел, оглянулся, увидел высокие, уходящие под самое небо сосны, а над ними бурые тучи. Они куда-то торопились, и казалось, что медленно вместе с ними плывут вершины сосен.
Вокруг тишина и покой. Изредка падала на дол старая, потрескавшаяся шишка.
Пригорок с вековыми соснами круто обрывался в маленькое болотце, поросшее белым мхом, на котором расстилался ярко-зеленый плаун. Низкие, кряжистые сосны, как часовые, стояли тут среди развесистых, почти уже голых ветел. За болотцем начинался сосновый лес, густой, хмурый и темный. Сквозь него пролегла противопожарная борозда. Желтый песочек бугорка и белоподзолистое дно борозды виднелись далеко во мраке леса. Немного левей светлая полоса просеки поднималась на взгорок и скрывалась там, где небо опускалось на вершины сосен. Просека заросла молодым, в рост человека, березняком. Желтовато-оранжевые листья окаймляли уже яркую зелень леса.
"Грибов, вероятно, тут тьма-тьмущая. Не лес, а кладовая. Да и дожди только начались. А я уже давно не ходил за грибами. Кажется, последний раз в двадцать седьмом. Все времени не было".
Ему стало грустно, что пролетело так много лет в вечном водовороте дел. И была ли необходимость отрекаться от всего, что радовало сердце: красоты, запахов земли и леса?.. "Зачерствели мы и только знали одно, только одно видели — работу. Не было, так находили... Радовались ей".
Ему хотелось запомнить эту мысль и в свободное время обдумать ее до конца. Теперь же надо выбираться из лесу. Но он не знал, в какую сторону идти.
Сосны порой начинали шуметь — вероятно, там, вверху, прогуливался по вершинам ветер. А здесь, внизу, все было напоено глубоким покоем и тишиной.
"Лес стоял и будет стоять,— подумал Тышкевич.— И ему, может, смешно наблюдать эту людскую суету. Он уверен в своей силе. Это самое важное. А человек? Уверен ли он? Человек скорее убеждает себя в своей уверенности. Это иное чувство. Человек слаб, хотя думает, что он самый сильный".
Где-то над выгнутой, как орешник, сосною с тонкой ажурной бахромой на вершине проглянуло солнце, неяркое, тусклое. Далеко-далеко загорелась медная кора старых сосен, ярко заблестела белая, как полотенце, береза. Тышкевич прикинул на глаз направление на Лисьи Ямы — оно лежало где-то между просекой и противопожарной бороздой — и тихо пошел вниз с пригорка.
Теперь, когда он шел в лагерь, мысли вернулись к событиям на дороге. Он был уверен, что его люди отступили вовремя и, вероятно, уже давно находятся в Лисьих Ямах, в землянке. За людей он не волновался — сам видел, что кто- то бежал перед ним. Было горько, что засада не удалась, что виноват в этом он. Кажется, если бы все можно было начать сначала, он выбрал бы для засады лучшее место и лучше бы разъяснил каждому его задачу. "Не умеем мы воевать, факт. Сколько времени потратили на учения, на маневры, а ничему не научились... Да и не тому учились. Ходили в противогазах, все наступали, а простую засаду не умеем провести". И потому, что кто-то другой, а не он был виноват в этом неумении воевать, становилось легче на сердце.
В Лисьи Ямы он пришел, долго проблуждав по лесу, обрадованный, что наконец увидел знакомые места, что он дома, что можно отдохнуть после всего пережитого. Сначала ему казалось, что все на месте. Он хотел было сказать что-то веселое, смешное, но слова застряли в горле, потому что люди сидели понурые, и это бросилось в глаза только сейчас. Тышкевич быстро оглядел нары — не было Самороса, Прусовой и еще кого-то. Он не мог вспомнить, кого еще не хватает.
— Саморос не приходил?
— Убили Самороса...
Тышкевич стоял, почти физически чувствуя пустоту и холод, что вдруг ворвались в землянку.