— Сам видел? — спросил он у Чаротного.
— Нет, она,— показал Игнат на Фаню.
Наступило неловкое глухое молчание. Тышкевич подумал, что следовало бы найти мертвого Самороса, похоронить его по-человечески, но так ли уж важно, как похоронен человек.
— А Прусова где?
Люди не отвечали. Их молчание затянулось надолго, и Тышкевич почувствовал, что оно — безжалостный приговор его командирской деятельности. Стало стыдно и больно. И, как всегда, когда чувствуешь себя виноватым, Тышкевич стал искать оправдания. "Не будь того выстрела без команды,— подумал он,— я пропустил бы машины, и все было бы хорошо. Виноват стрелявший". Но другая мысль подсказала, что, несмотря ни на что, виноват он, Тышкевич. Надо было основательно разработать операцию, заранее предусмотреть все неожиданности.
— Слюды тоже нет,— вдруг произнес Бондаренко.
Только теперь Тышкевич заметил, что и Евмена Слюды нет. Он хотел спросить, видел ли кто велешковичского председателя, но понял, что об этом спрашивать не следует.
— Этот драпанул, как только машины загудели,— сказал Чаротный.
— Принимать бой с такими силами — безумие,— ответил Сорока.
То, что Слюда первым покинул засаду и все еще не вернулся на базу, встревожило Тышкевича больше всего. Он вспомнил случай, на который в свое время не обратил внимания. Однажды Прусова позвала его пройтись по лесу. А когда они отошли, стала рассказывать, что Слюда будоражит людей, сомневается в необходимости их борьбы с немцами. Он тогда отмахнулся от Прусовой. Было неприятно, что Вера исподтишка следит за его людьми, которые переносят все трудности лесной жизни, что она подслушивает их разговоры и, вероятно, толкует их по-своему. Он тогда не очень внимательно выслушал Веру и не нашел в разговорах Слюды ничего плохого. Теперь все, о чем говорила тогда Прусова, казалось веским подтверждением того, что произошло.
Тышкевич старался трезво взвесить, где сейчас Слюда — убежал ли домой или заблудился в лесу. Если сбежал, то что делать. Он вдруг поверил, что Слюда убежал,— значит, появилась реальная угроза нападения немцев на лагерь. Надо было немедленно искать новое место для лагеря. Но уходить отсюда, пока нет Прусовой, пока не выяснено, жив ли Саморос, нельзя.
— Я всегда был против авантюризма,— неожиданно начал Сорока. Он говорил, вобрав голову в плечи, не поднимая глаз. Тышкевич старался вспомнить, когда об этом говорил Сорока, но не мог.— Сегодняшняя операция и есть та самая авантюра. Чего мы добились? Потеряли троих. Еще две таких операции, и отряда не станет. А я помню, как тот же Тышкевич говорил нам, что нашей основной задачей является политическая работа. Так я говорю или нет?..
Он обвел глазами людей и остановил свой взгляд на Тышкевиче, словно ожидая ответа. Но Тышкевич почувствовал, что Сорока и сам все хорошо знает. Даже эта неудачная операция больше значит, чем десяток ярких и пламенных речей. В деревнях услышат, что на колонну нападали из леса, и слух об этом разнесется по всем деревням Поддвинья. Сорока добивался чего-то своего, и Тышкевич понимал, куда он клонит свою речь.
— По-твоему, нам надо так законспирироваться, чтоб о нас никто не знал?
— А по-твоему, будет лучше, если нас перестреляют?
— Отсиживаться можно дома...
— Мы, Иван Анисимович, не за то, чтоб отсиживаться, но кто же поведет политическую работу, если отряд будет нести такие потери.
Это "мы" больше всего поразило Тышкевича. Значит, велешковцы заодно и, возможно, уже не раз разговаривали между собой о том, надо ли вести вооруженную борьбу. Тышкевич пожалел, что нет Прусовой. Она недолго искала бы, что ответить.
— Комиссары в атаках идут впереди бойцов,— подал голос Чаротный.— Ты, Сорока, не бунтуй. У самых талантливых полководцев и то бывали поражения.
Тышкевич с благодарностью подумал: "Правильно, Игнат, спасибо тебе за поддержку".
На некоторое время установилась тишина. Тышкевич подумал, что следует послать разведку. Но не успел он приказать Чаротному и Фане пойти искать Самороса, как в землянке появилась Прусова.
— Сидите тут, а Саморос лежит,— сказала она и шагнула к двери, нетвердо ступая.
Саморос лежал невдалеке от лагеря,— наверное, Прусова тащила его, пока не выбилась из сил. На разорванной штанине запеклась кровь. Когда его поднимали, он тихим, не саморосовским голосом попросил:
— Осторожней, товарищи,— и взглянул на окружавших его людей измученными, помутневшими глазами.
2
Стемнело непривычно рано, потому что под вечер с болота на бор пополз беловато-серый туман. Стало сыро и тепло, даже душно.