Евмен Слюда так и не вернулся в лагерь. И оттого, что никто не знал, убит он или жив, и оттого, что лес был окутан непроглядным густым туманом и можно было незаметно окружить лагерь, и еще оттого, что наперекор всем Прусова топила печку, потому что Саморос дрожал от холода и ему надо было согреться, а каждый из партизан думал, что запах дыма чувствуется по всему лесу и может навести немцев на лагерь, в землянке царило напряженное молчание.
Тышкевич вышел из землянки. В лесу было темно и глухо. Из черноты на него надвигалось что-то черное, большое. Он понял, что это часовой, и окликнул его. Платон Бондаренко оказался рядом.
— Тихо? — спросил Тышкевич.
— Глухо,— ответил тот.
Помолчали, прислушиваясь к мертвой тишине.
— Надо было бы, Иван Анисимович, перебраться на Плёссы,— начал он.— Не нравятся мне все эти... разговоры... ну и Слюда, само собой.
— Думаешь, Слюда может выдать?
— Как тебе сказать... Умышленно — нет, а если крепко за него возьмутся, может не выдержать.
— С Саморосом как быть?..
— Домой бы его отнести.
— Я уж ему предлагал — не хочет.
— В таком случае понесем на Плёссы.
Через час отряд тронулся в дорогу. На Плёссы — береговую рощу среди дремучего бора — пришли ранним утром.
Тут, в глухомани, стояла маленькая хатка с печкой, в которой когда-то выжигали уголь. Кругом запустенье, запах плесени и гнили.
Отдыхали не больше трех часов. Даже во сне Тышкевича тревожила судьба Слюды. Теперь, когда все успокоились, когда прошло нервное возбуждение, казалось, что зря подозревали Слюду. Может, погиб человек или заблудился в лесу и теперь разыскивает отряд. Думая над тем, кого послать в Велешковичи, Тышкевич остановился на Петре Жибуле.
Тот согласился не сразу и, как показалось Тышкевичу, пошел в разведку неохотно. Его взялся проводить Ломазик, и, когда они шли по лесу, Прусова смотрела им вслед и почему-то хмурилась.
— Ты чего? — спросил Тышкевич.
— Уж больно ты мягкий,— ответила Вера.
День прошел в мучительном ожидании ночи. Наступила ночь, такая же, как и минувшая,— темная и сырая. Тышкевич назначил дежурных, остальным приказал спать.
Проснулся он от прикосновения чьих-то мокрых, холодных пальцев. Вскочив как очумелый, он не мог вспомнить, где он и что с ним.
Было тихо. Рядом сопели во сне люди, и за стеной шумел надоедливый дождь. "Показалось,— подумал Тышкевич и сразу вспомнил: — А Жибуля все еще нет". Стало тревожно.
Накинув на плечи плащ, он вышел из хатенки. Светало. Лес тонул в угрюмом сером сумраке.
Где-то за землянкой кто-то потихоньку бубнил. Тышкевич, кутаясь в плащ, обошел хатку, увидел сидящих на завалинке, под стрехой, Жибуля и Ломазика. Значит, Жибуль пришел. Как хорошо!..
— Ну, что там? — спросил Тышкевич.
— Ничего хорошего, — слабым голосом ответил Жибуль и замолчал.
"Значит, сбежал Слюда" — лихорадочно подумал Иван Анисимович.
Жибуль зябко поежился, поправил на голове шапку.
— Промок насквозь...— сказал он,— Думал, что уж не найду вас...
Он тянул, и Тышкевич понимал, что Жибулю не хочется говорить о Слюде.
— Плохие новости Петро принес,— начал Ломазик,— в Велешковичах полно карателей. Говорит, что вчера мы на них наскочили.
— А Слюда где? — не вытерпел Тышкевич.
— Дома его нет,— погруженный в свои думы, ответил Жибуль и вдруг круто повернулся к Тышкевичу. — Я о таком узнал, что даже страшно сказать. Москву сдали.
Тышкевич почувствовал, как похолодело в груди. Он вдруг забыл о Слюде, о своих тревогах. Стало пусто и холодно.
— От кого слышал? — спросил он дрожащим голосом.
— Добро бы только слышал — листовку принес, — он разжал кулак. На ладони белела скомканная бумажка.
Иван Анисимович взял листовку, аккуратно расправил, присмотрелся. В глазах мелькали черные строчки.
— Где ты ее взял?
— У жены. В Кожедубах, говорят, их много. Самолет скинул.
Ломазик закутался плащ-палаткой, зажег спичку. При ее слабом свете Тышкевич прочитал в правом углу слова: "Смерть немецким захватчикам!" Подумал: "Наша". "Дорогие соотечественники, братья и сестры, товарищи, друзья! Красная Армия под натиском превосходящих сил противника вынуждена была оставить столицу нашей Родины — Москву.
Мы обращаемся к вам в этот тяжкий для нашей истории час со словами горя и печали и верим и надеемся, что вы поймете всю серьезность..."
Спичка догорела, и Ломазик не торопился зажечь вторую. "Верим и надеемся... Во что верят и на что надеются,— думал Тышкевич.— Неужели так и придется погибнуть в лесу?" От этой печальной думы и от жалости к самому себе покалывало в сердце...