Ломазик зажег еще одну спичку. При ее свете дочитали листовку до конца. Тышкевичу врезались в память только две фразы: "Прекращайте вооруженную борьбу. Возвращайтесь в свои дома и ждите новых приказов".
"А где же эти дома? — подумал он.— Лучше погибнуть в лесу с оружием.— Почему-то вспомнил, как бежал вчера с дороги, цепляясь за жизнь.— А может, было бы лучше убитому... Ничего бы не знал..."
— Вот что, товарищи, людям пока не говорите. И так хватает забот.
Он сказал первое, что пришло ему в голову. Все произошло так неожиданно, что он растерялся и ничего лучшего не мог придумать, как скрыть от людей эту страшную новость. И сразу ему вспомнилось начало тридцатого года. Они с Саморосом закончили в Жиженском сельсовете стопроцентную коллективизацию, и вдруг в "Правде" появилась статья Сталина "Головокружение от успехов". Тогда они растерялись. Вчера еще их поздравляли с успехом, хвалили, ставили в пример, а сегодня получалось, что они безответственные люди, чуть ли не враги советской власти.
Саморос сразу же начал ругать окружное начальство, которое толкнуло их на ошибки. Они на месте строго выполняли директиву, а что там, в округе, думали? Леваки, перегибщики, черт бы их побрал! Тышкевич знал одного из таких "леваков", секретаря окружкома. Какой он перегибщик! Честный человек, который ни на шаг но отступит от директивы.
Было непонятно, какой линии держаться, чтобы снова невзначай не пристать к какому-нибудь уклону, и они с Саморосом решили спрятать "Правду", дождаться новых указаний.
А назавтра кто-то привез "Правду". Их с Саморосом выбросили из сельсовета, сначала изрядно намяв бока. И тот же окружком записал им по строгому выговору.
"Надо ли сказать людям, что Москву сдали?" — подумал Тышкевич. Но он понимал, что сказать такое у него не хватит мужества.
Дождь утихал. Низкие валы туч быстро проплывали над лесом. Стало уже совсем светло и еще более неуютно, чем ночью. Маленькая поляна перед хаткой казалась последним и совсем ненадежным пристанищем.
Тышкевич поднялся с завалинки, отряхнул с плаща песок.
— Ну что же, товарищи,— сказал он,— тяжело, но не все потеряно. Из леса, понятно, мы пока никуда не уйдем. Будем сражаться до последнего патрона, до последней капли крови. Вскоре мы решим, что делать дальше.
Он собрался было уйти, но его задержал Жибуль.
— Заварили мы такую кашу, что до самой смерти не расхлебаем,— начал он.— О себе говорить не буду, но о наших семьях, о детях скажу. Пришел домой, а жена криком исходит, дети плачут, мать на коленях ползает. Не ходи в лес, и все. Думаешь, легко на такое смотреть?..
У Жибуля прервался голос. Казалось, что в горле застрял комок и его никак не проглотить.
Петро судорожно дернулся, и Тышкевичу по-человечески стало жаль его.
— Петро Андреевич, а немцы знают, что ты в лесу?
Жибуль покачал головой:
— Обо мне не знают. А к Гуляйковой жене приходил бургомистр, советовал, чтоб Иван возвращался из лесу. "Я, говорит, не могу вас и Ивана своей спиной заслонять. Пусть Иван не боится ареста, есть приказ: того, кто вернется из лесу, не тронут. А семьи тех, кто не вернется домой, возьмут заложниками".
— Лгут немцы. Нашел кому верить.
— Человек всегда на лучшее надеется,— начал Ломазик, который до этого молчал.— Особенно, если за семью боится. Можно было бы по-всякому толковать, если бы не так все круто повернулось. Ну, скажи, Иван Анисимович, какие мы вояки, если армия вот куда отступила. А у нас семьи: жены, маленькие дети. Их пожалеть надо.
Тышкевич понял, что Жибуль с Ломазиком, видимо, перед его выходом из землянки обсуждали, что делать дальше. Вероятно, они решили возвращаться домой, И не одни, а все их друзья-односельчане. Но это же конец отряду... И Тышкевич понимал, что он не может разрешить велешковцам покидать лагерь. Надо во что бы то ни стало задержать их,
— Думаю, что немцы запугивают. Разве дети отвечают за своих родителей? Если уж логично подходить, то в таком случае надо брать семьи всех, кто на фронте воюет. Не решатся они расстреливать заложников... Нет, не решатся. В ту Отечественную войну Наполеон взял заложниками жену и детей коменданта Бобруйской крепости. Но ничего плохого им не сделал.
Он говорил уверенно, но чувствовал, что голос его постепенно теряет эту уверенность. Черт их знает, этих фашистов, на что они способны. Расстреляли же они в Рассеках не только старых, но и малых...
— На твоем месте и я бы кого-нибудь другого успокаивал... А если бы самому припекло... Да что скрывать? Петро говорит, что Слюда у родных своей жены прячется. Это пока. Когда-нибудь он решится на регистрацию...