Из-за хатки появилась Прусова с винтовкой и в Саморосовой плащ-палатке. Вероятно, вышла подменить часового.
— А-а-а, вот где часовые! Чего это вы тут расселись?
Тышкевич молча подал ей листовку, хотя за несколько минут до этого советовал Жибулю и Ломазику молчать.
— Наша,— удивилась Прусова.
Она жадно начала читать, помрачнела, насупилась. Не дочитав листовки до конца, подняла глаза.
— Где подхватили? — хрипло спросила у Тышкевича.
— Жибуль из Велешковичей принес... Самолет разбросал.
— Вас, как карасей, на любую приманку словишь,— Прусова бросила листовку под ноги.— Москву никогда не возьмут. Да и бумага не наша, фрицевская, и шрифт не такой, как у нас.
— Покажи...
Тышкевич поднял листовку. И бумага, и шрифт не немецкие, но теперь он и сам был уверен, что листовка поддельная, и ему етало радостно, весело.
— Ну, вот видите, товарищи. А вы запаниковали. Видать, плохие у фашистов дела, если хотят нас такими листовками из лесу выманить.
— Ты это о чем? — спросила Прусова.
— Да вот, Жибуль говорит, что немцы собираются забирать партизанские семьи заложниками. А кто вернется из лесу, тех не тревожить.
Иван Анисимович ждал, что Прусова начнет говорить словами из учебника политграмоты. Но она молчала, глядя под ноги на желтые опавшие листья. Над переносицей у нее пролегла глубокая морщинка.
— У меня тоже была мать... — проговорила она и медленно отошла в сторону, крепко сжимая в своих небольших руках приклад винтовки.
Наступил хмурый неприветливый день. Серая надоедливая мгла окутывала Плёссы, и в ней смутно белели стволы берез, как на разрушенном кладбище белые вымытые дождем кости. В хатенке то разгорался бурный спор, то наступала изнуряющая душу тишина. Одни верили, что Москву сдали немцам, другие со всей страстной убежденностью доказывали обратное. И оттого, что никто не мог доказать своей правды, люди много кричали и безжалостно оскорбляли друг друга.
Никто не знал, что надо делать, как жить дальше, и это пробуждало в людях злость и раздражение. Тышкевич боялся, что спор перерастет в ссору, и тогда кто-нибудь более невыдержанный пустит в ход оружие. Он старался примирить людей, успокоить их. На некоторое время в хатенке воцарялась тишина, а потом снова закипали споры.
Днем, когда дежурил Чаротный, в лагерь пришли женщины с детьми. Игнат, открыв дверь, испуганно крикнул:
— Идут!
Все испугались: немцы! А когда выбежали из хатенки, то увидели густую толпу, которая медленно двигалась среди берез. Впереди шла высокая, в короткой кожанке женщина. Она держала на руках ребенка, завернутого в розовое одеяло. Другой ребенок, девочка, держалась за материнскую юбку.
Тышкевич, испугавшись, что за женщинами скрываются немцы или полицаи, шепнул Чаротному: поглядывай по сторонам, может, провокация. Тот кивнул головой. Иван Анисимович видел, как он загнал патрон в ствол.
Женщины, боязливо озираясь, остановились в нескольких шагах. Отсюда, с партизанской стороны, к ним пошел Замыцкий.
— Зачем ты детей привела? — спросил он у женщины в кожанке.
Она молча протянула ему розовый сверток. Василь неумело взял его, не выпуская из рук винтовки. У него был смущенный, растерянный вид.
— Кто тут старший? — спросила жена Василя. По голосу чувствовалось, что женщина волнуется, но хочет по казать себя уверенной и смелой.
— Чего вы хотели? — спросил Тышкевич.
— Стало быть, ты начальник?.. Ну, так с тобой и говорить будем... Видишь, сколько у нас будущих сирот.
Тышкевич думал над тем, что ответить женщинам, как успокоить их. Но они заговорили одновременно, и было очень трудно в этом беспорядочном гомоне уловить главное. Он слушал, склонив набок голову. Краем глаза он видел, как хмурится, кусает губы Вера Прусова.
— Бабы, тише! — приказала жена Василя, и женщины умолкли.
Иван Анисимович остановил свой взгляд на дочурке Василя, что пугливо прижималась к матери, обнимая ее за ноги. В глазах девочки — слезы и страх. Тышкевичу захотелось приласкать ее, и он нагнулся, чтобы взять ребенка на руки...
— Ой, мама, боюсь! — завопила девочка.
— Чего ты, глупенькая? — торопливо проговорил Тышкевич, отступив на шаг.— Не бойся. Видишь, тата не боится. Дети тоже не должны бояться.
— Ты страшный,— сказала девочка и спряталась за отца.
"Наверно, страшен,— подумал Тышкевич, проводя рукой по небритому лицу.— Все мы такие".
Он впервые заметил, что люди обросли, что одежда на них неопрятна, грязна и сами они, черные, взлохмаченные, на себя не похожи. Раньше он не обращал на это внимания и теперь заметил это только потому, что женщины были неплохо одеты, чисты, причесаны, похожи на людей из другого мира.