— Так вот, товарищ, не знаю, как тебя величать, пришли мы за своими мужьями,— снова заговорила высоким дрожащим голосом жена Василя.— Отпускай их по домам.
— Одни домой не пойдем.— Одинокий женский голос из толпы взбудоражил молчавших женщин.
— Чего тут скрываться?..
— Немцы не звери...
— Москву ведь сдали...
— По-хорошему просят...
— Жизнь своя дорога...
— А дети — сироты.
Тышкевич поднял руку. Гомон постепенно замер.
— Товарищи, я никого не удерживаю. Но я знаю, что вас обманули. Придут мужчины домой, и их посадят в гестапо. Потом расстреляют.
— По-твоему, пусть его убивают,—жена Василя забрала розовый сверток из рук мужа, поднесла к Тышкевичу.— Его тебе не жалко.
От ее голоса ребенок проснулся, заплакал, потешно сморщив носик и раскрыв розовый беззубый рот.
— Как же ты мог такое сказать? Ребенка, неразумного ребенка осудить на смерть?
— Гражданочка, я такое не говорил. И еще раз повторяю. Немцы хитрят. Они хотят выманить людей из леса, чтобы потом их расстрелять.
Наступило тревожное затишье. Жена Василя расстегнула тужурку и кофту. Иван Анисимович со странным безразличием и беззастенчивостью смотрел, как женщина из-под низу взяла на ладонь белую грудь о коричневым соском и поднесла ее ко рту ребенка. Он сразу затих, и женщина несколько минут смотрела на него с тем тревожным умилением, которое бывает у матерей в самые трудные минуты.
— А что же нам делать? Ну вот, скажи, дорогой наш человек. Нам что делать? Была бы я одна, думаешь, пришла бы сюда? Но дети. Зверь и тот не бросает детеныша в беде. Сам погибает, а детеныша защищает. А человек ведь не зверь. Как же он останется в лесу, если будет знать, что его ребенка завтра расстреляют?
— А если он вернется домой, а его и вас все равно расстреляют?
— И так может быть.— Она закрыла лицо ладонью, долго терла высокий белый лоб, думала.— Умирать, так вместе... Нет, если он вернется, детей не тронут. А если тронут, то хоть наша совесть чистой останется. Перед ними чистой.
— Пусть сами решают,— сказал Тышкевич.
Он понимал, что сам не может решить этот сложный вопрос. Нет у него ни морального права, ни твердой воли, чтоб заставить людей остаться в лесу. Он со страхом подумал: а как бы поступил он сам, если бы пришла его жена с детьми? Как?.. Это же все равно что самому убить детей... Но тебя не помилуют. Ого, нет! И их, возможно, тоже... В том-то и дело, что возможно.
Ответа он не нашел. Зашел в хатку, сел. Саморос смотрел на него сочувственно.
— Ситуация...— И вдруг словно воспламенился: — Если какая-нибудь сволочь после войны скажет, что нам было легко в лесу, что мы ничего не делали тут, голову оторву.
— Такое только и может сказать сволочь, которая сама ничего не делала,— ответил Тышкевич.
В хатку входила Прусова. Она шла как-то боком, неуверенно, как тогда, когда ранили Самороса.
— Ушли... Даже не оглянулись,— сказала она и вздрогнула, словно обожглась.
— Стыдно и больно... — донесся голос Самороса.
— Стыдно им... А мне не было стыдно, когда мать убили?.. И ты хорош... "Я их не держу"... А их задержать надо было.
— Винить их нельзя, но и оправдывать тоже нельзя,— ответил Тышкевич.
Саморос приподнялся, подтянул тело и, опершись о стену спиной, долго смотрел на притихших товарищей.
— Я вам теперь не помощник. Меня домой надо отправить. А если хотите знать, что я думаю, могу сказать: в лесу теперь оставаться не следует. В деревне тоже можно жить. Да и до людей там рукой подать. Самый раз создать подполье. Готовить людей к весне. И в город надо кому-то пробраться. На связь с Шамшурой Чаротного пошли.
— К весне наши вернутся,— не удержалась Прусова.
— Эх, Вера, было бы хорошо, кабы вернулись. Хоть я этой листовке не верю, но мне кажется, что война не на год и не на два.
Спорить не было сил, и люди согласились с Саморосом.
3
Разведчик не ожидает счастливого случая, но грош ему цена, если не использует случайной удачи. Это не теория — азбучная истина...
Так когда-то говорил полковник. И теперь, когда Людмила Герасименя уже работала в комиссариате, когда притупились первые тревоги, она с удовлетворением подумала, что чего-то стоит. Удобный случай все же она не пропустила. Не будь его, долго пришлось бы добираться до этого комиссариата. Не помогли бы все эти хитрые и, казалось, тщательно разработанные Карлом Эрнестовичем планы. Вначале Людмила не очень отчетливо представляла свою деятельность. Готовили ее торопливо — не было на это ни времени, ни больших возможностей. Фронт отступал, и нельзя было далеко увозить девушку от родных мест. Главное — это Людмила осознала сразу — состояло в том, чтобы устроиться на работу к немцам, войти к ним в доверие. Надежный тыл был ей обеспечен начальством, и, если бы случайно встретился ей человек, знавший ее по полевому госпиталю, он, пожалуй, не удивился бы что она служит у немцев.