Еще до того как прилетел Ланге Людмила дважды приходила в город. Гражданские учреждения тогда только создавались. Город напоминал сожженный муравейник. Среди руин бродили какие-то люди. Женщины таскали из обгоревших подвалов узлы с вещами. Изредка катили двуколки беженцы, измученные, черные от пыли... У городского рынка, на задворках, мужчины разбивали кайлами черно-бурую гору из соли. А на правом берегу в такой же горе, что все еще дымилась, откапывали махорку. И соль и махорка лежали, видимо, до войны на складе штабелями.
Людмила побывала на старой квартире, где жила первые два года учебы в техникуме. Большой, на высоком фундаменте дом стоял под кручей глубокого оврага. С южной стороны невдалеке от него, под горою, пролегала узенькая улочка, а на северной стороне размещался огород, который взбирался куда-то вверх, где стояла старая Благовещенская церковь. Дом этот привлекал Людмилино внимание не только своим удачным расположением. В нем жила семья, которая не могла вызвать подозрения у немцев.
Лет за пять до войны горсовет отобрал у хозяев половину дома, и это навсегда поссорило их о советской властью. Немолодая, дородная Василиса Егоровна вечно жаловалась Людмиле на человеческую несправедливость, а хозяин, выпив лишнюю стопку, ругал горсовет, начальство, "голодранцев", которые не заботятся о собственном пристанище, советские законы и их исполнителей. Людмила тогда отмалчивалась. Знала: возражать бессмысленно. Бездетным скупцам ничего не докажешь. Порой она сочувствовала хозяйке, лишь бы та не приставала со своими бесконечными. жалобами.
Людмила нравилась хозяйке, и та даже старалась сосватать ее за своего племянника.
Теперь Людмила радовалась тому, что когда-то, живя в этом доме, сдерживала себя, не перечила хозяйке, словно знала, что еще придется попросить у нее приюта.
Теперь весь дом принадлежал бывшим хозяевам. Как-то помолодевшая, радостно-возбужденная Василиса Егоровна провела Людмилу по всем пяти комнатам, похвасталась мебелью, которую вместе с мужем натаскали из окрестных домов, привела в амбар, где в кулях лежала соль, а в ящиках пачки с махоркой. "Соль теперь, Людочка, на вес золота. Так было во время всех войн. Ну и на махорку любители найдутся. Мой, как ты, Людочка, знаешь, не курит".
Людмила охала, хвалила хозяйку за рачительность, исподтишка выпытывала, какие тут действуют учреждения и можно ли устроиться куда-нибудь на работу. Василиса Егоровна обещала помочь.
Но все это было не то, что требовалось. Счастье привадило неожиданно.
В тенистом Ленинском парке, куда Людмила случайно забрела — захотелось пройтись по знакомым аллеям,— она встретила Эрну Павловну Мюнцер, учительницу немецкого языка.
Эрна Павловна сидела у самой реки на скамеечке, читала книгу. Тот же остренький носик потешно двигался по строчкам, то же пенсне со шнурочком и те же букли завитых волос. Все было так знакомо, что Людмила даже не успела решить, стоит ли подойти, как подошла, поздоровалась.
— О, мой бог, Людмила... Откуда же ты, девочка моя?..
Это тоже был случай в счастливом звене закономерностей. Эрна Павловна любила Людмилу. Полюбила ее после одного неприятного происшествия.
Эрна Павловна никогда не вспоминала о Германии, где родилась и прожила до восемнадцати лет. Она была сентиментальна, однако, как все немцы, умела сдерживать свои чувства.
Что произошло тогда? Почему вдруг Эрна Павловна разволновалась, Людмила поняла немного позже.
В тот день, как обычно, студенты отвечали урок, Эрна Павловна злилась, потом начала переводить статью, самую обычную, нудную статью о каком-то городе, кажется Шверине. Ее почти никто не слушал — учить немецкий язык в техникуме считалось дурной привычкой. И вдруг легкий шум класса притих от возмущенного голоса Эрны Павловны:
— О, мой бог, не знать, что город стоит на Шверинзее...
— А разве вы в нем бывали? — спросил кто-то из студентов.— Расскажите нам о нем...
Студенты, понятно, не очень интересовались этим немецким городом. Просто хотелось отдохнуть. И Эрна Павловна начала рассказывать о знакомом ей городе, о его окрестностях, о чистоте улиц и красоте скверов. Она говорила восторженно, с увлечением, даже сняла пенсне, будто оно мешало ее воспоминаниям. Остренький носик Эрны Павловны покраснел, а глаза молодо поблескивали.