— Германия — самая культурная, самая могучая держава на земле. О, немцы — умный народ. Они любят работать. Они бережливы. У них порядок. Боже, какой у нас порядок. Я никогда не видела на улице клочка бумаги. Мы с детства приучены к аккуратности. Утром откроешь дверь, а на крыльце стоит бидончик с молоком. В ящике лежит хлеб. Немцы не знают очереди... А розы, боже, какие розы были у фрау Эльзы. Она каждый год давала нам цо цветку, когда мы кончали учиться. Мне — белую с лимонной каймой. И я однажды подарила розу Гансу. Он сказал мне: "Эрна, ты самая, лучшая роза в доме старого Пауля Линдерберга".
Студенты заулыбались, кто-то, зажимая рукою рот, не мог удержаться от смеха — Эрна Павловна была похожа на одуванчик. Немка испуганно взглянула на класс, в ее глазах еще были слезы умиления, но глаза уже погасли, стали серыми и невыразительными.
— Я рассказываю вам про добрую старую Германию. Теперь там фашизм, и я не знаю, как там сейчас...
Почти все сидящие в классе громко расхохотались. А Эрна Павловна еще больше смутилась. Близоруко присматриваясь к студентам, она не могла понять, почему они хохочут. И, не выдержав, выбежала из класса.
Был конец тридцать седьмого года.
Людмила нашла Эрну Павловну в учительской. Она сидела в углу и плакала. Людмила, как умела, успокаивала ее. С той поры Эрна Павловна и полюбила красивую беловолосую девушку. У нее и научилась Люда немецкому языку.
И вот теперь они сидят рядом на скамейке, на крутом берегу реки. Вдали из-под воды торчали острые пики ледорезов, а между ними в воде лежала взорванная мостовая ферма. Вода там пенилась, бурлила.
— Как я рада, Эрна Павловна, что увидела вас. Все эвакуировались, и никого знакомых не осталось,— сказала Людмила, действительно обрадованная встречей.
— Я тоже очень рада. Тебя разве не взяли на войну?
— Я недавно вернулась оттуда. С огромными трудностями вернулась...
— О, война — это ужасно, Людмила... Я так боялась.
Она перекрестилась, будто снова переживала ужасы бомбежек и артиллерийского обстрела. "А про фронт не спросила",— отметила Людмила и, стараясь скрыть холодок неприязни, стала рассказывать об отступлении, о своих страданиях.
Эрна Павловна часто повторяла: "Бедная девочка, сколько ты пережила", но своей помощи не предложила. Людмила собралась уходить.
— Мы еще увидимся,— сказала она, прощаясь.— Я хочу пойти работать в больницу. Надо ведь как-то жить.
— О, Людмила, зачем вам больница? Я помогу вам. Только понимаете, мне надо посоветоваться. У нас строго.
Уже спустя некоторое время Людмила узнала, что Эрна Павловна служит старшей переводчицей в гестапо. Она и помогла Людмиле попасть в комиссариат.
Отто Витинг приезжал на работу ровно в девять. Из своей каморки Людмила слышала, как поскрипывают его новые сапоги, как открывается и закрывается дверь его кабинета. Через пять минут в кабинет входил помощник, молодой, красивый обер-лейтенант Крюгер. Через полчаса должна была появиться перед комиссаром Людмила.
Комиссар усмехался и всегда произносил один и тот же комплимент:
— Фрейлейн Людмила, вы сегодня красивы как никогда,— и уже только после этого начиналась работа.
Часто в комнатку Людмилы заходил офицер охраны, высокий блондин с синими глазами... Он садился на мягкий стул, закидывал ногу на ногу, острое колено, обтянутое черным сукном, торчало на уровне лица. Из-за него за Людмилой следили синие романтичные глаза.
Он любил забавляться с Людмилиной сумочкой — как бы неожиданно раскрывал ее, потом просил прощения. Людмила догадывалась, что офицер следит за ней, боится, чтоб она не принесла с собой мину.
Жила Людмила у Василисы Егоровны, занимала маленькую комнатку с окном, выходящим на склон оврага. По ту сторону оврага, за руинами канатной фабрики, был виден из окна аэродром. Бомбовозы стояли в ровненькой шеренге, задрав вверх хвосты.
На аэродроме работала соседская девушка Клава. Людмила помнила ее длинноногой девчонкой. Теперь Клава напоминала красавицу с открытки, которую офицер охраны носил в кармане френча.
В это укромное местечко заовражного поселка часто приходили летчики. Клава обычно брала аккордеон, играла вальсы, танго, фокстроты. Летчики просили играть что-нибудь русское.