Наблюдая за поведением военных, Людмила сделала первое открытие: серая, однородная с первого взгляда масса солдат и офицеров, именовавшихся фашистами, была вовсе не одинаковой. Летчики держались независимо, с каким-то гонором и отчаянной смелостью в высказываниях о войне. Это казалось Людмиле бравадой.
Сюда на вечеринки приходил изредка и офицер охраны Эрнст Бахман. Приносил бутылку коньяка или сладкого, с запахом губной помады допель-кюмеля. Он не умолкал ни на минуту и ни минуты не сидел на месте. Летчики, замечала Людмила, при его появлении ехидно подмигивали и словно не замечали Бахмана. Они молчали, пили коньяк и пели свои песни, которых Бахман, видимо, не знал. Он только, притопывая ногой, кивал головой, не сводя глаз с Людмилы и Клавы.
Людмиле очень хотелось спросить, почему летчики не любят своего собрата по партии. Любопытство, понятно, законное, но не опасно ли выказывать свою наблюдательность? Людмила решила подождать, и вскоре гауптман Шпацель сам спросил у нее:
— Фрейлейн, зачем вы приглашаете эту тыловую свинью?
— Он приходит сам, Герхард. Я не могу ему запретить. Он каким-то образом мой начальник.
— О, тогда я понял... Берегитесь его, фрейлейн, у офицеров охраны длинный нос и собачий нюх. Они умеют надувать мыльные пузыри.
— А что он может сделать? Разве вам грозят неприятности?
Шпацель покачал головой, удивляясь ее наивности.
— Фрейлейн, вы не знаете людей Гейдриха. Мы потеряли, фрейлейн, на прошлой неделе восемь самолетов, а за три дня этой недели семнадцать. Вы понимаете, что это значит? А люди Гейдриха считают, что только они любят Германию. Я хотел бы, фрейлейн, посмотреть, как бы они себя держали в плену. Вы понимаете, фрейлейн, что я говорю?..
Людмила понимала, но сделала вид, что плохо разбирается в том, что говорит Шпацель,
Немцы на первый взгляд казались беспечными и даже доверчивыми. Но Людмилу не могли успокоить ни их доверчивость, ни беспечность. Она вдруг сделала для себя открытие, что десятки самых разнообразных организаций разведки, служб безопасности, полиции и агентов охраняют тайны. Может, потому обычные военные кажутся беспечными.
Приходилось напрягать волю, рисковать на каждом шагу, хотя Людмила еще не приступала к выполнению основной задачи. А что будет потом?
4
В низкой, пропахшей плесенью и сыростью нише под лабораторным корпусом политехникума царила густая тьма. Только сквозь маленький глазок в окованной железом двери проникал тусклый свет фонаря. Коршуков заметил, когда его вели сюда, что за дверью, в тесной комнате, тоже без окон, стояло деревянное кресло и скрипучий стол, на котором горел фонарь. В кресле сидел часовой.
Коршуков облюбовал место ближе к выходу. На ощупь определил, что тут суше. Присел.
В дальнем уголке кто-то стонал и бредил во сне, а может, в забытьи. Рядом шептались. Коршуков пытался заговорить с соседями. Басовитый голос спросил:
— А ты за что сидишь?
Сам не знаю...
— Ну, а мы-то знаем.
Коршуков, опершись спиной о мокрую стену, дремал. Мысли путались. Возникали галлюцинации. Порою они исчезали, тогда чувствовалось, как болит тело, словно его переехала телега.
Где-то далеко загремел засов, яркий лучик света больно ударил по глааам. "Опять мерещится",— подумал Коршуков, стараясь плотней закрыть глаза.
— Коршуков,— казалось, издалека долетел чужой крикливый голос.— Кто Коршуков?
— Я,— хрипло ответил он, едва ворочая сухим, непослушным языком.
— Выходи. Шнель, шнель!..
Словно в забытьи, Коршуков вышел в коридор. Сверху, куда вели стертые ногами ступени, струился холодный ветерок, от которого становилось дурно и кружилась голова.
Два конвоира повели его наверх. Передний толкнул сапогом дверь — в глаза ударило ослепляющее солнце. Коршуков, закрыв глаза, неуверенно сделал несколько шагов и, пытаясь поймать руками опору, грохнулся на мостовую.
Очнулся он в машине. Те же два конвоира сидели на длинной зеленой скамье, ели бутерброды.
Коршуков оперся на руки и долго стоял на корточках, боясь оторвать руки от пола. Так и доехали до места. Машина резко остановилась. Конвоиры, ударившись о железную обшивку, выругались: "Ах, шайзе, майн гот!"
Смуглый унтер-офицер, открыв дверцу машины, скомандовал :
— Выходи! Шнель, шнель!..
Его привели по широкой лестнице в длинный темный коридор, приказали сесть, заложить руки за спину. Коршуков вяло опустился на пол, подтянул острые колени к подбородку.
Долго сидеть, однако, не разрешили. Подняли, втолкнули в светлую комнату за обитую войлоком дверь.