Далеко, за столом, сидел какой-то чин. Другой примостился на низком, широком подоконнике. У его ног лежал человек.
Коршуков весь сжался, боясь ступить лишний шаг. Человек, лежащий на полу, шевельнулся, медленно поднялся на ноги. На рукавах его гимнастерки виднелись следы от звезд. "Комиссар",— мелькнула неспокойная мысль.
— Последний раз спрашиваю, комиссар, согласен ты или нет? — неожиданно и бессмысленно громко нарушил мертвую тишину звонкий веселый голос.
Комиссар широко расставил ноги, немного наклонился вперед, словно ожидав удара по лицу.
— Я уже сказал.
У него был тихий, но твердый голос.
— Напрасно. Скоро мы возьмем Москву, а тебя уже не будет на свете.
Комиссар нетерпеливо повел плечами:
— Вы еще Беларусь не взяли. И не возьмете. Если бы взяли, то не нянчились бы со мной. Шлепнули бы сразу.
— Вывести! — Немецкий офицер вскочил с кресла, подбежал к комиссару.— Все! Капут!
— Не пугай,— отмахнулся комиссар и медленно пошел к двери.
Коршуков испуганно отступил: губы, нос, глаза — кровавое месиво. Комиссар шел, как слепой, нащупывал ногами половицы. Но Коршукова он заметил.
— Держись, товарищ,— услышал Коршуков его голос.
— Коршуков,— гаркнул немец. Но Станислав Титович не обернулся — не мог оторвать взгляда от комиссара, который медленно шел к двери. Только когда дверь закрылась, он взглянул на офицеров. Тот, что сидел за столом, усмехался.
Коршукову показалось, что кто-то из них, он или офицер, с ума сошел. Но офицер, словно ничего не произошло, пригласил сесть, белой холеной рукой пододвинул портсигар:
— Закуривайте, Коршуков. Испугались? Не стоит. Хотел комиссар с собой покончить и, видите, неудачно.
Коршуков хотел отказаться от сигарет, но подсознательное чувство самосохранения подсказало: возьми. Неловкими пальцами достал сигарету, прикурил от услужливо поднесенной зажигалки. Закружилась голова. Офицер, стол, стена завертелись перед глазами, поплыли.
Его поддержал тот, что стоял рядом.
— Что же вы?
— С голодухи, видать,— сказал Коршуков.
— Рихард, накормите человека.
Тот, кого назвали Рихардом, вышел.
— Почему вы не попросили есть? Разве там вас не кормили? Ах, какая неразбериха.
Офицер говорил без улыбки, как будто серьезно, но Коршуков чувствовал — издевается.
Рихард вернулся с чашкой кофе и крошечной, на один укус, булочкой.
Душистый кофе вернул бодрость. Все казалось не таким уж страшным, как несколько минут назад. Очень хотелось одурачить этих немцев, как одурачил коменданта с актами.
— Вкусен кофе с ромом? — спросил офицер, когда Коршуков поставил чашку на стол.
— У нас говорят: вкусна кашка, да мала чашка.
Офицер усмехнулся.
— Все, господин Коршуков, зависит от вас: и кашка, и чашка, и еще многое другое.
— Рад служить,— по-военному ответил Коршуков, почувствовав, что держит себя независимо и это нравится немцам.
Очень приятно,— офицер опять придвинул сигареты.— Но верность свою надо доказать. Не так ли?
— Справедливо. Только, господин офицер, ежели меня продержат без пищи еще столько же, сколько держали, то я скорее докажу, что человек, не евши, жить не может.
Офицер, откинувшись на спинку кресла, хохотал, раскрыв рот, полный золотых зубов.
— Вот это совсем иной разговор. Я часто думаю, господин Коршуков, кому нужно такое геройство, как у комиссара? Война кончена. Москва в кольце, Сталин убежал в Америку. Генералы переходят на нашу сторону. Умереть, господин Коршуков, никогда не поздно.
— Святая правда, господин офицер. Жизнь в самый вкус входит, и умирать нет никакого расчета.
— Значит, будете работать с нами?
— Я же работаю.
— Это мы знаем.
Офицер долго смотрел на Коршукова серыми, как сталь, глазами. Коршуков выдержал взгляд. В голове роились озорные мысли: "Захотел старого воробья на мякине провести. Подставляй уши, я тебе такое напою..."
Офицер пересел на стул ближе к Коршукову,
— О партизанах слышали?
От его тихих, произнесенных сквозь зубы слов у Коршукова забегали по спине мурашки.
— Нет, не слышал,— слишком торопливо ответил он и сам почувствовал эту торопливость.
— Как же так, господин Коршуков? Коммунист, орденоносец, уважаемый в районе человек и не знает о партизанах. Разве вам не доверяют?
Было непонятно, куда метит офицер? Что знает о нем? Страшные догадки мешали внимательно слушать. Казалось, вот-вот офицер поймает его на неосторожном слове. Старался отвечать коротко.
— Святая правда. Не знаю.