— А подумав...
Коршуков пошел напролом.
— Откуда мне знать, господин офицер. Сначала я коров угонял. Потом, вернувшись домой, нигде не был. Деревня наша пригородная. Лесов мало, какие же тут партизаны.
— Значит, не доверяли вам, Коршуков...
— Как будто доверяли.
Сказал и понял, что попал в тон. У офицера таяли в глазах холодные льдинки. "Значит, ничего он не знает",—подумал Коршуков, и утраченная было выдержка снова вернулась к нему. Спокойно ожидал новых вопросов.
— Видите ли, Коршуков, в лесах остались русские солдаты, обманутые комиссарами и напуганные большевистскими сказками о наших зверствах, большие и малые советские активисты, Мы, понятно, могли бы очень быстро очистить лес. Но не хочется лишнего кровопролития. Зачем оно, если война кончена, Пусть каждый делает свое дело: крестьянин сеет, рабочий работает у станка. Как вы считаете, Коршуков?
— Лишние смерти — лишние слезы...
— Вот именно. Будем считать ваши слова согласием помогать нам. Итак, Коршуков, вам надо пойти в лес. Найдете партизан, поможете нам вернуть их домой.
Ворот рубахи болезненно врезался в острый кадык, так, что перехватило дыхание. Коршуков расстегнул его, вытер рукавом холодный лоб.
Офицер презрительно усмехался:
— Чего испугался? Друзей жалеешь? Чудак ты! О себе надо подумать...
Извечная крестьянская хитрость и в этот раз выручила Коршукова. Глядя исподлобья на офицера, пробормотал, скорее от страха, чем от твердости какого-то решения:
— А я и думаю о себе. С такого задания очень просто домой не вернуться.
Получилось естественно, искренне. Офицер похлопал по плечу:
— Зато, если вернешься, мы наделим тебя землей. Десять гектаров, Коршуков!..
Станислав Титович задумался над тем, как быть дальше. Офицер понял его задумчивость по-своему.
— Мало?
— Да нельзя сказать, что много,— тянул Коршуков, выигрывая время.
— Хорошо. Мы отдадим вам Тишковку, О, это колоссаль! Коршуков — первый русский помещик.
Коршуков, как бывало, подсчитывая, прибыли, быстро прикинул все "за" и "против". Отказаться от предложения — значит собственной рукой подписать себе смертный приговор. Умирать не хотелось, но не могло быть и речи о том, чтобы предать своих. Разве он сволочь, предатель? Неужели нет другого выхода?.. Есть!..
— Хорошо,— как бы неохотно согласился он.— Вот, говорите, мужик пусть сеет, а сами же меня от земли отрываете.
И вздохнул, показывая, как трудно ему от земли оторваться. Офицер, пододвинув бумажку, сказал:
— Подпишите. Это ваше согласие сотрудничать с нами.
Коршуков расписался, умышленно не так, как всегда, чтобы потом, при удобном случае, отказаться от своей подписи.
Его отвели в маленькую комнатку с зарешеченным окошком, выходящим на двор. У стены — топчан с черным пятном в головах. В углу стол.
Грохоча коваными сапогами, солдат принес жидкий, но наваристый суп, заправленную салом кашу, кусочек колбасы и два ломтя хлеба. Косо поглядывал на Коршукова, не скрывая своего любопытства.
После еды Коршукова разморил сон. Прилег на топчан, думая о том, где и как будет убегать. Разговор с гестаповцами, расписка о сотрудничестве его не смущали. Спал Коршуков крепким сном. Проснулся ночью. На столе горела лампа, а на стуле, положив голову на стол, спал человек. Что-то знакомое было в этой плешивой голове с реденькими волосами.
Коршуков попытался заглянуть в лицо и вдруг по каким-то ему одному известным приметам узнал: Сухаревский! Прикоснулся к плечу. Тот испуганно вскочил.
— Стась! Коршуков! Я, брат ты мой, не узнал тебя. Спал ты, честно говоря, богатырским сном.
После первой радости наступило неловкое молчание. Коршуков вглядывался в знакомые черты, старался отгадать, почему тут Сухаревский. Вероятно, по той же причине, что и он, Коршуков.
— Вот где встретились,— говорил Сухаревский, когда оба сели рядом на топчане.— Ах, Коршуков, Коршуков, неужели так, по-глупому, погибнем? Ты как сюда попал?
— Догадываюсь, что так же, как ты.
— Били?
— Нет, обошлось.
— А меня, сволочи, били. Вот, смотри.— Сухаревский протянул руки с черными, набухшими кровью ногтями.
Коршуков обнял Сухаревского за плечи. Тот поморщился, не скрывая лютой боли.
— Осторожней, Станислав Титович, там у меня до кости спина рассечена. Свинцовой нагайкой полоснули.
Коршуков почувствовал неловкость перед этим сильным человеком, выдержавшим все страдания и муки. Он, Коршуков, сдрейфил.
— Что ты думаешь делать, Василий Васильевич?
— Дали подумать ночь, а там выбирай, что хочешь: либо смерть, либо измену, третьего не дано.— Он вспыхнул, словно порох.— Чтоб я, красный командир, изменил! Мне советская власть дорогу открыла, и как же я ее предавать стану?