— Не кричи,— посоветовал Коршуков.
— Тут закричишь!.. Тут волком взвоешь!.. Ты скажи, Коршуков, что делать? Они мне расписку подсовывают. На прикол хотят взять. А я что — дурак? Зимою наши придут, найдут расписку и загудит Сухаревский в Сибирь.
— Так уж и в Сибирь? — усомнился Коршуков.
— А ты думал? Да ты подожди, не сдался ли? Подписал что-нибудь?.. Что твоя дурная башка думала?
— Кое-что думала,— ответил Коршуков.— Сибирью обычно вербовщики пугают, а на самом деле все иначе. Кто сам признается, тому простят. Лишь бы ничего плохого не делал...
— Ну и дурень, наивный дурень,— удивился Сухаревский.— Ты словно с луны свалился. Подожди, подожди. Я немного больше знаю. До войны всех троцкистов, бухаринцев, рыковцев-брыковцев, даже если они сто раз от своих взглядов отрекались, НКВД забрало и в северные края выслало. Почему? Да потому, что за каждым надо следить: черт его знает, когда он врал. Вот так и с теми, кто расписку выдал. А может, ты нарочно явился в НКВД, чтоб никакого подозрения не было, а сам будешь шпионажем заниматься.
Станислав Титович угрюмо молчал, опустив голову. И действительно, получается — круглый дурак дураком. Задумал немцев перехитрить... Рубанул бы, как комиссар, и крышка. Так нет же, кофе пил! Вот и выходит боком кофе.
Не поздно и теперь отказаться, но расписку не вернешь. Остается один и тот же сгоряча придуманный ход — вырваться отсюда. А там будь что будет...
— Что опечалился, голова садовая? — оторвал от печальных дум Сухаревский.
— Я так думаю, Василь, Сибирь так Сибирь. А пока есть возможность от смерти убежать — отмахиваться не следует. Я свою подпись немецкой кровью смою. А потом приду в скажу: "Вот я, Коршуков, берите меня, товарищи, виноват. Подписку дал, немца-сволочь одурачил, чтоб воевать с ним".
В желтоватых глазах Сухаревского блеснули огоньки. Старший лейтенант поерзал по топчану, обхватив голову руками.
— Как же ты убежишь? Думаешь, немцы дураки?..
— Убежать всегда можно. Ты не раздумывай. Ежели они взялись за партизан, то предателей найдут. А мы с тобой предупредим людей — раз, создадим свой отряд — два, немцев будем бить — три.
Сухаревский надолго задумался. Согнувшись в три погибели, он разглядывал носки своих сапог.
— Эх, Стась, неужели ты такой наивный? Разве нам поверят? Будь у тебя знакомые подпольщики, было бы другое дело.
— Тут дело хуже.— Коршуков подумал, подумал и решил признаться.
У него были для этого все основания. В тридцать седьмом году, когда Сухаревского выпустили из тюрьмы, подержав не более двух недель, Коршукова встретил капитан Красин. Он тогда и намекнул Станиславу Титовичу, что Сухаревский не случайно был взят и нет ничего удивительного в том, что его выпустили. Зато вот какая бражка в их полку разоблачена.
Вспомнив тот случай и теперешнее поведение Сухаревского, который так искренне ругал его за измену, Коршуков решил рассказать о своей принадлежности к подпольной пятерке.
— Я, Василий Васильевич, входил было в подпольную пятерку. Да получилось так, что потерял все связи. Меня на инструктаж должны были вызвать. Жду — ни звука. А тут из райзо прибегает уполномоченный и требует скот перегонять в тыл. Я и так и этак. Не скажешь ведь человеку правду. А он настырный такой — пистолетом размахивает. Плюнул я на все и погнал. Когда уже дома был, дошли слухи, что старший пятерки, Галай, председатель исполкома, в Жижено погиб. Трое где-то остались. Только где их найдешь?
— Неужели нет никаких явок, паролей?
— В том-то и дело. Все ждал, думал придут. А их нет.
— Это плохо. Где мы партизан найдем?
— Чудак! Немцы подскажут.
— Не знаешь, может, еще пятерки есть?
— Об этом мне не говорили. Думаю, есть...
— Решил, значит, твердо?
— Твердо! И тебе советую. Соглашайся. Вдвоем веселее будет... Да ты что? Испугался?
— Нет, Стась, я не этого боюсь.
Коршуков внимательно присматривался к Сухаревскому.
— Что ты на меня так смотришь? — словно испугавшись, спросил тот.
— Все это авантюра. А мне они надоели. Понял?..
5
Он пришел в сознание на рассвете. Обессиленное после побоев тело казалось чужим. Сквозь небольшое оконце откуда-то сверху просачивался мутный свет. Хотелось пить. Коршуков попытался подняться. Нестерпимая боль оглушила, вырвала хриплый стон.
— Болит, товарищ?..
Кто-то над ним нагнулся, помог стать на ноги. Коршуков поднес руку к лицу. Пальцы нащупали непомерно толстые губы и расплывшийся, свернутый набок нос.