— Здорово вас...
— Воды,— захрипел он.— Внутри все горит.
— Сейчас, товарищ. Да вы присядьте, вот здесь.
Коршуков сел. Человек принес кружку с теплой вонючей водой. Вода не утолила жажду. Хотелось спать.
— Где я?
— Не волнуйтесь, товарищ...
Его обступили какие-то люди. Он видел их, как сквозь сито, и они казались ему тенями. Веки закрылись сами, и Коршуков снова заснул.
Проснулся он от гулкого урчания мотора и шума в камере. В окно пробивалось солнце. В этот раз, подбодренный сном, он встал без особых усилий.
Два человека, подставив ящик и уцепившись руками за решетки, смотрели во двор. Остальные почему-то обнимались. Лица были сосредоточенные, суровые.
— Пять...— сказали у окна.
— Многовато,
— Ничего, бог не выдаст — немец не съест.
Коршуков стоял отдельно. Один. Где он? Что о ним? Все казалось нереальным.
— Идут! — Двое, стоявшие у окна, соскочили с ящика на пол.
В камеру хлынуло больше света. Лица у людей желтые, с синими кровоподтеками. Заключенные стояли у стены, чего-то ожидая.
Долго и громко гремели засовы, Дверь тяжело открылась. Двое солдат вошли в камеру, наставили автоматы. Между ними стал низкий, коренастый рыжеватый офицер. Вытащил из-за обшлага шинели бумагу, Коверкая на немецкий лад фамилии, вызывал заключенных.
Тот, кого вызывали, отрывался от стены, шел через камеру, в проеме двери оглядывался и исчезал в коридоре. Когда набиралось пятеро, офицер умолкал, потом снова начинал вызывать людей.
— Коршуков...
Станислав Титович встрепенулся, сделал шаг вперед и остановился.
— Шнель, Коршуков...
Кто-то подошел сзади, пожал руку и слегка подтолкнул в спину.
Коршуков пошел, ничего не понимая, не замечая дороги. Впереди него, смешно выбрасывая вперед короткие ноги, бежал офицер. Сзади топали солдаты, Коршукова вели последним.
В длинном открытом кузове с высокими бортами сидели люди. Кто-то протянул руку, и Коршуков взобрался на машину. Сидеть было тесно, неудобно. Пятеро солдат стояли у бортов с автоматами наготове. Офицер сел в кабину. Машина с места взяла разгон. Кто-то крикнул:
— Прощайте, братцы!
— Молчать! — огрызнулся широколицый немец.
Только теперь Коршуков понял, что их везут на расстрел. Ни страха, ни жалости, даже горечи не было. Скорей бы всему конец...
В синем небе с обрывками бурых туч светило солнце, по-осеннему скупое и холодное. С огородов долетал запах ботвы и укропа. Коршуков смотрел безразличными, безучастными глазами на мертвый город, на обгорелые трубы. Только когда машина выбежала на пригорок перед Дюндевским полем, он подумал, что их расстреляют в Иловском овраге, куда везут по дороге, знакомой Коршукову с детства. Сколько раз он ездил по ней на совещания, возил заготовки...
Машина мчалась быстро. Только свернув с дороги, она пошла тише. Поле было неровное. Кузов трясло как в лихорадке. Даже конвоиры держались уже не за автоматы, а за борта. Коршуков видел высокие елки над оврагом по ту сторону дороги и кусты орешника. "Орехов нынче тьма- тьмущая",— подумал он и вдруг увидел, как широколицый немец, взмахнув руками, вылетел из кузова. Кто-то, перескочив через Коршукова, опрокинулся через борт. Над самым ухом чиркнул и умолк автомат.
Животный инстинкт самосохранения подхватил Коршукова. Он лицом к лицу встретился с парнем, который держал немца за руки, не давая ему стрелять. Коршуков ударил конвоира. Потом, не разбирая куда, прыгнул и тут же вскочил. Почувствовал только одно желание — быстрей добежать до оврага. Кто-то обогнал его. Коршуков задыхался. Крупные, горячие слезы застилали глаза. Сбоку и спереди он увидел фонтанчики пыли, но не мог понять, что стреляют по нему. Бежал и бежал. Потом упал, покатился вниз. Снова поднялся, побежал между кустами. Кое-как вскарабкался на гору, хотел отдохнуть. Но надо было бежать и бежать как можно дальше от этого страшного места. Страх снова погнал его вперед.
6
На глуховатой проселочной дороге баталовцы подстрелили мотоциклиста. Полевую сумку, автомат, тяжелый инкрустированный парабеллум, блестящую плащ-палатку, костюм и новые сапоги, а также и мотоцикл забрали с собой. Бережливый Тимохин хотел было стянуть с мертвеца нательное белье из тонкого вискозного шелка, но на него закричал Дьячков:
— Ты, старый пень, еще болезнь какую-нибудь подхватишь.
Сдержанный, хозяйственный Тимохин на это ответил:
— Думаешь, я так сразу и натяну. Помокнет в воде дня три — всякая хворь отстанет.