Потом он долго сожалел:
—- Такое белье пропало. А у меня рубашка на плечах сопрела. Зря я вас послушался.
В офицерской сумке оказались карты, штук пять чистых блокнотов и засургученный множеством печатей пакет.
Прежде всего распечатали пакет, но прочитать не смогли. Из десяти слов Баталов едва знал одно.
Из карманов извлекли документы на имя обер-лейтенанта Герхарда Оппеля, несколько фотографий, колоду почтовых открыток и маленький черный гробик. На фотографиях сам Герхард Оппель с милой, пышноволосой девушкой. Опять Герхард Оппель, но уже с пожилыми женщиной и мужчиной. Вероятно, мать и отец. И еще одна — Герхард Оппель на фоне выжженной солнцем пустыни. На заднем плане песчаные курганы и одинокий верблюд с человеком между двумя горбами.
— Скажи на милость,— удивился Тимохин,— где это он так снимался? Разве в их Германии разводят верблюдов?
— В Африке был, —ответил Баталов.
— Ишь ты, в Африке! — Тимохин еще раз взял в руки фотографию, словно хотел убедиться, что Баталов говорит правду.— И до Африки допер. Значит, силу имеет...
— Силу! — огрызнулся Шпартюк.— Какая там сила, если его из Африки сюда перегнали. Значит, хвост им под Москвой прищемили, если сюда посылают.
— Взгляните, что у него было,— прервал разговор Саханчук.
Тасуя, как карты, колоду открыток, Саханчук задыхался от смеха. Все бросились к нему, разглядывали элегантных усатых мужчин и красивых девушек в таких позах, от которых солдаты только кряхтели.
— Выбросьте,— приказал Баталов.— Мерзость.
— Чего вы там, пусть смотрят,— запротестовал Шпартюк.— Пусть на ус мотают, какую культуру немец недет. Надо же додуматься до такого: в одном кармане фотографии невесты, а в другом — полсотни стерв.
Баталов открытки отобрал, однако не очень был уверен, что все.
Маленький черный гробик долго оставался загадкой. Думали и так и этак. Полагали, что это тайный фашистский знак, а может, просто игрушка. Понимающий во всякой технике Гришин долго ковырял ножом гробик, пока не отскочила крышка. В гробике лежал розовый металлический покойник. В непристойном месте сразу же загорался синеватым пламенем фитиль.
Вот тебе и офицерская культура.
Начинался день. Иссиня-черные рваные тучи расползлись по небу, как овечье стадо по полю. Из-за туч выплывало солнце. Под его лучами искрился помолодевший лес.
Партизаны выбрались из землянки — погреться на солнце, коротали время в пустых разговорах. От нечего делать Шпартюк надел лейтенантский костюм — он был словно на него сшит. Ходил по поляне, выкрикивая "Гитлер капут!".
— Тимохин,— окликнул Шпартюк Петра.— Есть идея. А ну и ты оденься немцем. Тебе, кажется, подойдет та шинель, что на шоссе взяли.
Тимохин нырнул в землянку. Вылез оттуда, выпятив грудь, и страшно вытаращил добрые серые глаза.
— Хайль! — поднял он над головой руку в фашистском приветствии.
Валенда повернулся со спины на бок и поморщился:
— Нечего тут хайлить. Мне эта хайля вот тут в печенках сидит.
Партизаны смеялись над Тимохиным: "Вот, черт старый, скажи на милость, вылитый немец!"
— Давай, старик, съездим в деревню,— предложил Шпартюк.
Тимохин сразу же согласился. Их ухарство не понравилось Баталову, но и сам он порой бунтовал против ненавистного скитания по лесу. Хотелось развернуться, пройтись на виду у людей — пускай знают, что есть на свете такие люди, которым и черт не брат. Потому отговаривал Шпартюка вяло, без большого энтузиазма и напоследок сдался.
— Только осторожней! — сказал он вдогонку.
Шпартюк и Тимохин поехали. Те, что остались в лагере, ожидали их с волнением.
Ослепляюще-яркое солнце спряталось за тучи, и ясный день сразу, сменился серыми неприветливыми сумерками. Нудно и однообразно шумели вершины сосен, навевая тоску и тревогу. Баталов даже зеленел от злости: "Пускай бы Шпартюк... Молодой, его на авантюры тянет, а Тимохин чего взбесился?.. И я добренький. Вернутся живыми — больше не пущу".
Он ходил неторопливо, протаптывая, тропинку между землянкой и кряжистой елью. Валенда вполголоса говорил:
— Мое дело, товарищ капитан, пятое. Но не могу смолчать. Получается у нас анархия, как в воровской малине. Кому куда вздумалось, тот туда и пошел. Я, товарищ капитан, из своей личной практики один случай расскажу. Былу меня один участковый, грамотей и тому подобное, а дисциплины — ни в зуб ногой. Прибежал как-то ко мне, сопит во всю грудь. "На малину, говорит, набрел".— "Ну и что?" — спрашиваю у него. "Разрешите взять". Отвечаю: "Будет облава, тогда действуй". Не послушал. Самоуправно, значит, поперся. Ну, бандиты его и сцапали. До такой наглости дошли, что выкуп за него просят. Во, ситуация была. Так и тут. Захватят немцы Шпартюка, а он нас, чтоб свою шкуру спасти, выдаст...