— Ты это о ком? Еще одно слово, и я тебя из отряда к чертовой матери выгоню,— сорвал на Валенде всю свою злость Баталов.
Гулкий шум мотоцикла разогнал накопленную за часы ожидания ярость. "Черт с ними, хорошо, что вернулись",— сразу же простил Шпартюка и Тимохина подобревший Баталов.
Шпартюк и Тимохин прикатили в лес героями. На коленях у Петра лежала корзина яичек, в кармане кусок сала. Огромная буханка хлеба, завернутая в белую тряпку, привязана была к рулю.
Баталов качал головой:
— Под видом немцев грабили?
Недоступно торжественный и важный Шпартюк вытащил из карманов офицерского плаща две большие черные бутылки и с безразличным видом подал их Устину Вариводе:
— Ставь их на стол в самый центр. Праздновать будем.— И только после этого спросил у Баталова: — Думаешь, немцам такое зелье дали бы? Хрена. Нам, партизанам, подарок.
Валенда осторожно и вкрадчиво спросил:
— Может, отравленное? Зря признались, что партизаны.
— Иди ты, Валенда... Боишься — не пей. Мы там с таким трудом людей собрали. Увидели, что немцы, и сиганули в лес.— И заговорил о другом: — А девки там!.. Хлопцы! Ух, девки! Завтра сами увидите. Душу черту заложишь, чтоб такая девка обняла.
Баталов потянул носом воздух. От Шпартюка несло самогонкой.
— Вы такое натворили, что без пол-литра не разберешь,— начал Баталов.
— Так мы же привезли. Пошли, а то, видишь, у хлопцев слюна течет.
Баталов, да и остальные чуть не дрожали от нетерпения. Но Шпартюк и Тимохин умышленно тянули, перебрасываясь только им понятными намеками.
— Не травите же вы душу,— попросил Баталов,
— Ага, взяло. Ну, так слушайте. В верстах восьми отсюда есть деревня. А в ней, как до войны, тихо, мирно. Назавтра приглашали в гости. Ты, Саша, скажи, какой сегодня день?
Баталов и в самом деле не знал — в лесу считать дни было лишним занятием.
— Пятница, хороший мой, пятница.— Пьяноватый и потому сентиментальный, Шпартюк обнял Баталова за плечи.— А завтра субботу. В деревне бани топят. Парятся, а потом водку пьют. Боже мой, сто лет не мылся! Знаешь ли, Саша, какое это счастье — помыться в бане? А мы, дурни, до войны не ценили. Да и что мы ценили до войны. Эх, Саша, посмотрел я сегодня на подушки. Лежат под самый потолок пуховые, мягкие, в белых, как снег, наволочках с кружевами. И так потянуло меня прилечь, что даже дух заняло. А в военном училище мы этими подушками бросались. Бывало, как начнем — только перья летят. А ее, эту подушку, на вытянутых руках носить надо, немытой мордой грех прикоснуться.
— Это правда, товарищ лейтенант,— поддержал его Тимохин,— не берегли вещи. А они, как живые, потом о себе напоминают. У моей матери был комод. Половину хаты занимал. Мать собиралась его выбросить. Опротивел он всем, повернуться негде. А когда сгорел наш дом, родители больше всего этот комод жалели.
Охмелевшие люди слушали невнимательно. Было шумно, дымно, сыро, но хорошо, как никогда.
Назавтра пошли в деревню, затаив в груди гаденький холодок страха. Валенда проклинал себя, что поддался искушению. Но в землянке оставаться одному было рискованно.
Деревня — девять разбросанных хат — в лесу. Высокие бронзовые сосны стояли на огородах и даже посреди улицы. Глубже, в лесу, курились бани, и синеватый дымок стлался между стволами, не в силах вырваться из-под густых крон.
Баталовцы, раздвигая оголенные мокрые кусты, старались разглядеть, не кроется ли за тишиной провокация. Их, вероятно, заметили мальчишки — сначала рассыпались, как воробьи, с забора, потом появились снова, но уже не одни.
— Пошли,— сказал Шпартюк.
За ним потянулась тонкая цепочка людей. Баталов нагнал Сергея, пошел рядом, поглядывая, как выбегают из хат бабы, боязливо прячась за мужчин.
— В гости к вам. Примете? — спросил Баталов, останавливаясь перед толпой.
— Милости просим,— ответил за всех худощавый старик.
Подошли остальные партизаны и стали полукругом, чувствуя себя неловко под любопытными взглядами незнакомых людей. Шпартюк искал глазами человека, вчера угощавшего его водкой, и не находил. Молчание затягивалось.
— В ногах правды нет,— молодцевато сказал старик.— Разбирай, бабы, мужиков, ежели такое счастье привалило.
Бабы зашумели, беззлобно ругая старика:
— Своей Параське отведи!..
— Ему всюду свой нос совать надо.
— Чем он накормит, если сам побирается.