— А ну его, пусть не жалится, пусть золото достанет.
Дородная краснощекая тетка с подоткнутым подолом оттолкнула старика в сторону.
— Ну, кто смелый — двоих беру.
Подталкивая друг друга, партизаны перемигивались, но храбрый не появлялся.
— Пойдем, Васька,— предложил Тимохин Дьячкову.
— Анютка,— позвала женщина и, когда вперед вышла молодая девушка, сказала: — Веди хлопцев в хату.
— Ты ж, Тимохин, доложи, как и что! — крикнул вдогонку Баталов.
Старичок стал успокаивать:
— У нас тихо. Намедни такие, как и вы, за хронт драпали, два дня гостили.
— А мы, дед, не драпаем. Мы вас защищать пришли,— ответил Баталов и заметил, как по рядам пробежал легкий шорох.
— Кто же, к примеру, будете? Нам это очень антиресно знать.
— Мы, дед, партизаны.
— Панцизаны, значит. Дед мой во хранцузскую войну тоже панцизаном был. Их тогда много по здешним лесам бродило.
— Эхма, наговорит он вам.
— Отстань ты, Прокоп, от людей. Не морочь им головы своими хранцузами.
— Пойдемте, товарищи, его век не переслушаешь.
Баталов не успел опомниться, как его и Шпартюка отвели в хату.
Молодая пышная девушка прошмыгнула на другую половину хаты, оглянулась на пороге, стрельнув по командирам любопытными глазами.
— Раздевайтесь, хлопцы,— пригласил хозяин, первый снимая серую суконную бекешу.— Сперва поужинаем...
— Нам бы в баньке помыться...
— Это как знаете. Галка, ты чего спряталась там, не съедят же тебя. Сбегай в баню, чего там мать копается?
Стыдливо пряча глаза, девушка поздоровалась, протянула руку:
— Галя.
— Сергей.
— Александр, Саша,— почему-то краснея от смущения, проговорил Баталов и крепко пожал руку.
— Откуда же вы будете? — спросил хозяин, когда Галя выбежала.
— Из разных краев,— неохотно ответил Баталов.
Шпартюк его не поддержал.
— Я — детдомовец. Мать мою басмачи, мусульманские бандиты, убили на границе. Отца еще раньше, на китайской границе, тигр загрыз. Слышал я от матери, что мой отец из Пинска, но сам я в этом городе только перед войной побывал. Интересно было посмотреть на то место, где когда-то отец жил. Ничего себе городок.
— Кто же твои родители, что по свету ездили? — усмехнулся хозяин.
— Отец в каком-то земстве служил. Большевистским комитетом руководил. А мать сестрой работала, в их роду все по медицине пошли. Дед мой, говорят, был в свое время знаменитый военный врач.
Чужое, пропущенное через сердце воспоминание о родных вызвало в Баталове печальные мысли о своем доме. Благотворная тишина их уютной квартиры, мирные вечера, когда отец возвращался из театра о черным футляром под мышкой, свет большой, под зеленым абажуром, лампы — все вспомнилось Баталову сразу и вызвало в душе острую боль. В далекой лесной хате он чувствовал себя навсегда оторванным от родного дома, из которого ушел в военное училище вопреки воле родителей.
Сколько тогда мать пролила слез! Когда приехал в свой первый отпуск, увидел, как она поседела. Суетилась по квартире той ненужной суетой, которая бывает у матерей, безгранично любящих своего единственного сына. Отец тоже сгорбился и, забыв о платочке, все утирал ладонью слезы, чего никогда раньше с ним не бывало. И еще одно заметил в тот приезд Саша: родители с подчеркнутым вниманием смотрели друг на друга, как осиротелые дети.
"Ласковая, хорошая мама, прости, что так поздно почувствовал твои тревоги, так поздно оценил твою любовь. Когда вернусь домой, никогда не забуду об этих мыслях, через всю жизнь пронесу любовь к тебе".
Со двора прибежала Галя. Сбросила у порога стоптанные туфли. Застенчиво улыбнулась, смущенно покраснела.
"Чего она?"—Баталов оглянулся. Увидев, как Шпартюк подмигивает девушке, подумал: "Сергею жить просто. Может, так оно и лучше?.."
Пришла хозяйка, еще моложавая на вид женщина. Поздоровалась за руку, по-мужски, крепко и сердечно.
— Собирайтесь скорей, пока не стемнело... А я так ничего не знала, пока Галька не прибежала.
...Распаренные, изнеможенные от духоты и непривычно долгого мытья, Баталов со Шпартюком сидели в красном углу под белыми полотенцами, что свешивались с икон. Хозяин разлил в стаканы чистый, как слеза, самогон и, поднося его ко рту, сказал:
— За ваше здоровье, товарищи,— и, крякнув, как селезень, выпил до дна.
В хату, вероятно услышав, что здесь остановились командиры, пришло много людей. Одних хозяин сажал за стол, других не приглашал. Пришла остроглазая, шустрая женщина, бросила с порога:
— Хлеб да соль...
— Милости просим с нами.