Женщина присела на краешек табуретки, блеснув зеленоватыми глазами, сказала:
— Тебе, Кузьма Филиппович, как всегда, везет. А мне бог постояльца послал — хоть стой, хоть падай, не доймешь. Как истукан сидит на лавке и в окно смотрит. Говорю: "В баню, может, сходите?" Молчит. "Может, парного молока попьете?" Молчит. Только прилип к окну, не отдерешь. Немой он у вас, что ли, а может, баб боится? Так у меня же свой на фронте.
"Валенда",— догадался Баталов, а вслух сказал:
— Вы его сюда ведите, а то он у нас парень застенчивый. Его эта застенчивость до того довела, что до этих пор холостяком ходит. Скажите, что я зову.
Женщину словно вымело из хаты. Вскоре на пороге филенчатой двери появился Валенда, хмурый, как осенний вечер.
Молча разделся, присел на табуретку, бросая исподлобья неприветливые взгляды. Пил понуро, словно смывал осевшую на душу муть.
Мужчины смелели. Больше всех говорил один, щуплый, невысокого роста человек с вкрадчивым голосом и хитрыми бегающими глазками.
— Скажите, командир, какой нам линии дальше держаться? — Он оглянулся, ища поддержки, нашел ее и продолжал: — Месяца два после прихода немцев мы колхозом жили. Власти никакой и указаний, значит, нет. Приезжал какой-то чин из управы да быстренько — обратно: лес у нас. Пожили мы колхозом и разошлись. Ибо вот какая конфигурация получилась. Ко мне, скажем, две дочки из города вернулись. Натурально, трудодней у них мало, а есть надобно. Рабочий класс, опять же, не виноват. Вот поговорили мы и решили делить хлеб на души, а картошку на каждый двор. Ну, а теперь какое указание будет? Или нам снова все объединять, или так жизнь доживать?
Когда шли в деревню, Баталов не задумывался, что такие вопросы могут возникнуть. Он солдат, а не политик. Сказал, чтобы уклониться от прямого ответа:
— На это вам пусть товарищ ответит,— и показал на Валенду.
Тот на мгновение оторвал от стола осоловелые глаза, решительно рубанул сплеча:
— Тот, кто колхозы разрушает,— последняя сволочь и контра. Ясно? И в а все перед советской властью ответит.
— Значит, ясно,— подытожил человек с хитрыми глазами.— А мы, грешным делом, по-своему все повернули. Вот, скажем, хлеб. Раздали его, и каждый припрятал — никакой черт не найдет. А если бы хлеб в амбаре лежал? Приедут немцы — бери. Думали, как лучше сделать, а получается, против власти пошли.
— И правильно сделали,— негромко, но уверенно сказал Баталов.— Наш товарищ не разобрался.
Валенда взъерошился. На переносице — пучок глубоких мелких морщин, тонкогубый рот перекосило. "Политики. На ухаб махнуло",— подумал словами Прусовой, но промолчал.
— Теперь еще одно дело,— щуплый человек уже обращался к Баталову, чувствуя в нем старшего начальника.— Будут после войны какие-либо перемены или все по-старому пойдет?
Валенда насторожился. Отложил в сторону вилку и Шпартюк. Старик ему не нравился. Лезет со своими вопросами. Теперь война, и главное сейчас не эти мелкие вопросы, а то, как немца бить. Прижать тебя — забудешь про перемены!
— О каких вы, дед, переменах? — спокойно спросил Баталов.
— Много у нас несправедливости было. Да ты, молодой товарищ, не злись. Мы люди темные, что на уме — то на языке. Вот, скажем, метээс. Хочешь не хочешь, а тракторы бери. В нашем колхозе две деревни. Ну, Выжерцы за лесом. А мы в лесу. Наши поля по бору раскиданы. Мы как тычки живем — ногу некуда поставить. Потому нашу деревню Тычкой и зовут.
— Ты, дед, короче...
— Это можно. Трактор по лесу пойдет? Нет. А, бывало, гонят трактор. Вскопает он кое-как поляну, а мы лошадьми допахиваем. Трактористы все лето работают: им что, лишь бы день отбыть. А мы потеем. Приходит осень. Трактористу на его трудодни — бах по четыре кило, хлебом хоть засыпайся. А нам хорошо, если по килу на день выйдет. Где же тут справедливость?
— Это, дед, мелочи, внутренние неувязки.
— Сейчас до главного дойду,— пообещал дед.— Жил я, скажем, единолично. Земли немного имел. А урожаи на наших землях собирал терпимые. Имел коров пару, коня, овечек, свинью. Выпасов у нас хватало. Теперь чего я в колхоз пошел? Вот вопрос! — Он помолчал, на минуту задержав взгляд на Валенде. Тот, набычив голову, мрачно слушал.— Я, может, не то говорю, но коль начал, так кончу. Не люблю в дороге слезать. Так вот, дорогие товарищи, пошел я в артель потому, что уполномоченный наш, товарищ секретарь партии Лука Иванович Потехин, за сердце взял своими речами. "Перво-наперво, говорит, забросите вы соху, плуг и прочую там борону, потому что все вам машины будут делать. Во-вторых, не надо будет вам на своем огородике копаться, свой борщ варить, потому все это в общественном масштабе на кухне сделают. В-третьих, начальства никакого не будет, каждый сознательный поработает, сколько может, и никто его не будет в спину гнать". Очень мне тогда понравились те слова, особливо про начальство. Мужик, он тоже свою выгоду чувствует. Жили мы, я тебе скажу, поначалу хорошо. Председатель наш вместе со всеми за плугом ходил и с косою также. Потом нашего председателя побоку. Прислали нового, и пошла наперекос жизня. Коровок всех пораздавал — все план выполнял, чтоб премию получить. Премию получил, а коровок не стало. Потом картошку продал — тоже на премию тянул. Все его, бывало, хвалили. В президиуме сидел. А колхоз вниз катился. Мало того, насажал у нас столько начальства, что дыхнуть нельзя. Бригадиры, фуражиры, кладовщики, заготовители, заведующие фермами, звеньевые. И все себе работу находят. Один по полю с саженью, козой по-нашему, бегает, другой в амбаре сидит, третий сено взвешивает. Пальцев на руке не хватает, чтоб всех пересчитать. Вот я и думаю: неужто там, выше, не знали про все это? Видать, знали, а слушать не хотели,— потому что, не успеешь рта раскрыть, кричат: враждебный элемент, вредитель, подпевала. А мы-то хорошего хотели.