От войны вы улететь смогли...
Отсидитесь вы в заморской стороне
Без тревог, что разрывают сердце мне.
С вами мне не по дороге, журавли,
Я корнями врос в пласты родной земли.
Не могу для вас прощальных слов найти,
Не могу вам крикнуть: "Доброго пути".
...В маленьком клубе Дома санитарного просвещения пахло формалином и спиртом. Старосты собрались в двух небольших комнатах музея. Знакомых не было видно. Большинство — обросшие бородами старики.
Михась прошелся по коридору, зашел в одну, потом в другую комнату, зло подумал: "Кулаки повылезали. Вот бы бомбу сюда, чтоб сразу всех предателей к чертовой матери на тот свет".
Он остановился у окна с форточкой, заколоченной фанерой. Почувствовал себя чужим, как пленник во вражеском стане. Невдалеке, под чахлым, с желтоватыми листьями фикусом, тихо разговаривали три мужика. Михась даже подался вперед, стараясь уловить смысл их беседы. Услышал только обрывок незаконченной фразы.
— Как рубанут по немцам...
Долговязый человек толкнул своего соседа, тот круто обернулся, с недоверием и затаенным испугом в карих глазах взглянул на Михася. Ланкевич, отойдя к окну, смотрел через грязное стекло на загроможденный битым кирпичом двор, ловил настороженный шепот:
— Осторожнее вы.
— Да он не слышит.
— Еще как сказать.
Они отошли. Их место под фикусом сразу же заняли четверо осанистых мужиков. Один из них, чернобородый, в серой узкой, перетянутой в талии бекеше, говорил громко, словно хотел, чтоб его слышали все:
— Немцы, ого! У них порлядочек, не то что у нас. Ходил я недавно в комендатурлу, до самого Вейса добрался. Очень обходительный офицерл. На нашего губернаторла, царство ему небесное, похожий...
Михась не стал слушать, чем понравился немецкий комендант этому бородачу. Отыскал Остапа Делендика в зале. Тот сидел во втором ряду, глядя на пустую грязную сцену с тремя черными кулисами и большой трибуной, с которой сорвали герб и неумело закрасили то место черной краской.
— Чего вы, дядька, так близко сели? — спросил Михась.
— Глаза слабые, аховое начальство хочется рассмотреть получше.
— Может, все-таки сесть подальше,— не люблю я торчать на виду.
— И то правда...
Они перебрались на середину зала, и, когда оба сели на неудобные стулья, Михась пошутил:
— Тут не так опасно... А вдруг под сцену бомбу подложили?..
Остап воспринял шутку всерьез.
— А что — могут и подложить. Мне один человек из Лучесы говорил, у них взорвали мост.
— Партизаны?..
— Знали бы, что ты поинтересуешься, наверняка передали бы, кто это сделал.
Делендик ерзал на стуле, его интересовало все. И люди, что заходили, и убогое убранство зала с портретом Гитлера.
— Чего вы, дядька, вертитесь?
— Очень антересуюсь,— начал Делендик, обрадованный предлогом поговорить.— Антиресно, чего они нас собрали? Ты как думаешь?
— Указания будут давать.
— Мелко пашешь. Я, Ланкевич, в политике собаку съел. Мне по моей голове наркомом быть, не иначе. Вот только грамотности недохват. Начальство языком мелет, когда у него плохи дела. Смотри, плохой председатель колхоза брешет, выкручивается. Хоть в этом его верх. Так и тут. Где-то что-то сорвалось, вот нас и собирают. Шло бы у них, как задумали, хрен бы они с нами разговаривали.
В проходе между стульями засуетился верткий человечек, размахивая над головой колокольчиком. Из коридора и боковых комнат в зал хлынула толпа. Узкая филенчатая дверь пропускала только по одному — зал наполнялся медленно.
Верткий человечек остановился возле Михася. Теперь было хорошо видно его лицо, изборожденное мелкими морщинками, с синеватыми, словно налитыми водой, мешочками под глазами и остреньким подбородком, обросшим реденьким, как у скопца, пушком. Человек вызывал гадливое чувство.
Михась вздрогнул, вдруг почувствовав на себе чужой пытливый взгляд. Подсознательное чувство самосохранения заставило сразу отвести глаза от этого гаденького человечка. И тут он встретился взглядом с белокурой девушкой. Она сразу же перестала смотреть на него, заговорила с каким-то военным, но не выдержала и словно невзначай опять бросила на Михася пытливый взгляд.
Теперь Михась ее узнал. Почувствовал, как его сразу прошибло потом. Она — та девушка, которую он встретил при отступлении, когда напоролся на немецкий десант. Ее странное поведение еще тогда вызвало у Михася догадку, что девушка — немецкая шпионка. Теперь догадка подтверждалась. Девушка разговаривала с немцами, как со своими. Запомнила ли она его? Вероятно, запомнила!.. А он, дурень, тогда выворачивал перед ней душу наизнанку. Теперь она припомнит его разговоры!