Из-за сцены вышел еще один офицер, высокий и стройный блондин. Девушка, заглядывая ему в глаза, улыбалась счастливой, беззаботной улыбкой и снова поглядывала на Михася, словно хотела убедиться, здесь он еще или уже сбежал. Михась проклинал себя: на черта было ехать!
Плюгавый человечек несмело подкрался к веселой офицерской компании, как жалкая побитая собачка. Девушка первой пошла на сцену, за ней офицеры. Человечек помигал веками, потом снова поднял над головой колокольчик.
Зал наполнился до предела. Пустовали только два передних ряда стульев. Михась подумал, что, наверное, не он один подумал о бомбе.
На сцену вынесли стол, накрыли зеленым сукном. Потом из-за кулис выкатился на кривых ногах лысый, сутулый человек с серой папкой под мышкой. Он сел за стол, напялив на горбатый нос очки, листал бумажки.
Рядом с Ланкевичем был свободный стул. Михась положил на него шапку, и люди думали, что стул кем-то занят. Засмотревшись на лысого, Михась не заметил, как рядом с ним сел полицай с белой повязкой на рукаве. Услышал только, как полицай положил ему шапку на колени. Михась вздрогнул: "Теперь все. Надо было раньше убежать".
— Ты из какой общины?
— Мы из Ковалей,— поторопился ответить Остап Делендик.
— А ты кто будешь?
— Я — староста.
— А он?
— Неграмотный я, вот и взял хлопца: может, записать что-либо придется, а я — не могу.
Михась лихорадочно искал ответа на какие-то выдуманные им самим вопросы. Все зависело от того, что он скажет полицаю. Но тот спросил о самом простом, к чему Ланкевич как раз не готовился.
— Твоя как фамилия?
— Михаил Ланкевич,— ответил испуганно Михась.
— А-а-а. Ну, сиди. Это хорошо, что ты приехал со старостой. Нам, молодым, теперь дорога широкая.
Он поднялся и ушел, оставив Михася растерянным, униженным этим грубым полицейским разговором. Все складывалось как нельзя хуже. Не было силы подняться и уйти, убежать отсюда. Да и спасешься ли?
— Чего он приставал? — спросил Делендик.
Михась только махнул рукою: потом...
Напряженная тишина повисла в зале. Раздались гулкие шаги. На сцену вышел вылощенный чин с той блондинкой, которая так испугала Михася. За ними тянулась целая свита штатских. Зал недружно, словно нехотя, зааплодировал.
Председатель управы Стоцкий открыл совещание, поздравил старост и бургомистров с победой немецкой армии.
Аплодировали Стоцкому по-казенному сухо. Немецкий чин морщился. Блондинка все время что-то говорила ему, заглядывая в глаза.
Стоцкий предоставил слово председателю окружной управы Быковскому, лысому, с оттопыренными ушами типу, все время листавшему бумажки.
Неуверенно ступая кривыми, как ободья, ногами, Быковский взобрался на трибуну и густым, как у дьякона, голосом загремел на весь зал.
Михась слушал невнимательно, не отрывая глаз от переводчицы. Хотелось скорей узнать, кто тот чин, которому она переводит. Генерал, не иначе.
Быковский глушил своим голосом. "Генерал", незаметно зажимая уши, почему-то нетерпеливо, посматривал на часы, потом встал, одернул полы своего форменного кителя. Быковского словно ветром смело с трибуны. Переводчица что-то спросила, "генерал" кивнул головой.
— Слово предоставляется гебитскомиссару нашего округа господину Отто Витингу,— объявил Стоцкий.
Комиссар говорил отрывисто, зло, будто подавал команду.
— Комиссар говорит,— неторопливо переводила блондинка,— что германские войска, превозмогая сопротивление большевистских армий, успешно наступают на Москву и Ленинград. Русское бездорожье не дает возможности германскому командованию ввести в бой свою могучую технику. Но война скоро закончится. Господин комиссар требует сохранять дисциплину и порядок, помогать германской армии. Вам скоро дадут землю, соль, водку, махорку, спички. Всех, кто не выполняет приказов командования, мы будем наказывать жестоко и безжалостно.
Комиссар взял со стола, плотную папку. Речь свою он закончил неожиданно, и начальство за столом растерялось. Быковский что-то сказал переводчице, та — комиссару, комиссар — ей. Она громко, на весь зал перевела:
— Комиссар говорит: надо избавляться от старых привычек. Не говорить, а работать надо.
Стоцкий торопливо закрыл совещание.
Назад ехали медленно. В спину дул влажный попутный ветер. Телега подскакивала на перевитой корнями дороге, густая глина липла к колесам.
— А вишь, как он их подсек, сукиных сынов,— обрадовался Делендик, вспомнив слова комиссара.— Что ты думаешь, может, и наведут порядки. Нашим вот какая рука нужна — железная.