— Я, пожалуй, пойду, Тоня.
— Так скоро? — Она вдруг всхлипнула, прижалась к его руке мокрым от слез лицом.
Михась смутился, пожалев Антонину. Было стыдно, гадко.
— Чего ты, Тоня? Прости, если что...
Она засмеялась.
— Смешной ты, Миша. Думаешь, что от горя плачу. Просто хорошо с тобой и отпускать не хочется. Всюду война, смерть, а я счастлива. Ты еще не понимаешь этого. Человеку надо совсем немного счастья. Подумаешь, кто я — парикмахер. Да ты на меня до войны и не глянул бы. Правда? А мне ой как счастья хочется. И прежде чем умереть, я хочу его до конца выпить.
И завертела Михася любовь. В любви он забыл все тревоги, заботы, Тышкевича, Коршукова, все, что принесла война.
Забыл до поры до времени.
9
Вытерев о штанины мокрые руки, Макар Сидоренок молча взял у посыльного бумажку, выругался, читая короткие, как приказ, строки: "...явиться в волостную управу!"
— Да ты не сердись, не съедят, жив останешься. Раз меня прислали, значит, очень нужен.
— Мне по управам нет времени шлендать. Там сидят те, кто привык легкий хлеб есть, а я с мозоля ел.
— Чудак человек,— усмехнулся посыльный.— Мое дело телячье... Садись вот в бричку, поедем, а то завтра пешком попрут.
— Ладно, не пугай. Я пуганый.
Макар не торопясь пошел в хату, на пороге низкой двери повернулся к посыльному: .
— Ты подожди. Я сейчас. Харчи соберу, холера знает, чего зовут.
Мать ожидала его.
— Чего он приехал? — спросила она дрожащим голосом.
— Из управы прислали. Собери чего-нибудь в дорогу,
— Не ехал бы, сыночек.
— Ежели зовут, надо ехать. Видать, от власти и под землей не спрячешься.
— Боюсь я, чтоб Коршуков не наговорил чего лишнего. Твою как-то видела. Говорит: "Все равно Макар за моего Стася своей головой ответит". Не стесняется. Ее Стась!.. Эх, сынок, говорила я тебе тогда: не бери ее замуж — не послушал.
— Поздний ум хорош — все знают. А про Ядвигу ты мне не напоминай: крышка.
Мать торопливо засовывала в торбу хлеб, сало, лук, огурцы и тайком плакала. С детства Макар был упрям, а душою как ребенок — каждый обидит. Теперь упрямства стало больше. Советовала отдать Ядвисе Сабину — не послушался. Вот и мстит баба. Попробуй уберегись от нее и Коршунова, если ходит по деревне слух, что председатель выдал двух каких-то партийцев и теперь заодно с немцами. И коровок потому пригнал. Такие люди что хочешь сделают — убереги от них, царица небесная.
— Ты уж, сынок, не говори ничего и ни про кого,— просила мать Макара.
Тот понуро перебил ее:
— Сам ученый. Видел таких: людей топили и первыми погибли.
Не попрощавшись, вышел в сени.
Ехали на бричке, спина к спине. Посыльный подгонял вожжами тонконогую кобылу. Бричку лихорадило на разбитой колдобистой дороге. Оба молчали. Сидоренок старался угадать, зачем он понадобился управе. "Не дают, сволочи, пожить спокойно. Пошлю их к сякой-такой матери,— думал он, стараясь сдержать раздражение,— Что они мне сделают? Я, можно сказать, от советской власти покоя не имел. Так пусть хоть теперь дадут пожить, как мне хочется".
Как ему хочется жить, Макар и сам не знал. Спокойно — этим все сказано. И еще — чтоб Ядвися одумалась, вернулась к нему. Хоть и сказал матери, что забыл о ней, а соврал. "Не было такой бабы на земле, как она, и не будет. Ах, Ядвися, разве я не любил тебя, не угождал?"
Бричка легко подкатила к красному деревянному дому. Посыльный выпрыгнул, набросил вожжи на изгрызенный колышек.
На высоком крыльце управы двое, в черных пальто с белыми повязками на рукавах. Полицаи — догадался Сидоренок.
— Привез? — спросил один из них, с толстой бычьей шеей, словно не видел, что Сидоренок — вот он.
— Привез,— неохотно ответил посыльный.
Макар снял с брички торбу, привычно забросил на плечо.
— Куда мне?
— Идите, пан Сидоренок, к бургомистру.
Трудно понять, издеваются полицаи или всерьез называют паном, как бывало называла себя мелкопоместная шляхта: хоть в лаптях, да пан.
Молча прошел мимо, чуть не задев торбой худого долговязого полицая. Тот выругался вслед.
Макар открыл первую дверь. Сильный, широкоплечий детина прижимал в углу девушку. Она хихикала, отбиваясь от него.
— Куда тут мне? Вызвали!..
Девушка убежала, закрыв руками красное разгоряченное лицо.
— А ты, хамло, чего не стучишь? — сказал рыжий детина.— Привыкли врываться, как к себе в хату. Кто вызывал?..
— Хрен их знает. Прислали подводу, я и поехал.
— А-а-а, Сидоренок. Тебя Сташевский вызывал.— И, ведя Макара по коридору, попросил: — Ты про то, что видел, молчи. Сам молодой был... Тебе сюда. Постучи сперва.