Пролог
Женская фигура, рвущаяся вперёд в беспомощности и безмолвии, при каждом вздохе судорожно прижимающая к своей груди хрупкое дитя, словно стараясь оградить его от невидимого страшного врага, что с каждым шагом приближался всё ближе, ближе и ближе. Металлический лязг. Протяжный скрип деревянных половиц церкви. Завывающий ревущий ветер вихрём пронёсся по пустому залу. Церковь содрогалась с каждым порывом: стены дрожали, пол раскачивался так, что казалось, сейчас он провалится. С потолка что-то сыпалось. Словно карточный домик, который вот-вот разрушится, если бы ветер дунул чуть сильнее.
Женщине хочется кричать, но она не может. Словно её насильно окунули головой в ужас, как в ледяную воду, и она начала задыхаться, барахтаться, пытаться выбраться. Невыносимый смрад, от которого щипало в глазах и закладывало нос, окружал её со всех сторон. Молитвы, которые она в отчаянии шептала, превратились в невнятный шёпот и сразу утонули в этом гнилостном зловонии. Возможно, она уже начала сходить с ума. Или просто догадалась, что сама виновата в том, что сейчас произойдёт. Осторожно переставляя свои босые ноги, она болезненно шипит. В ступни и пальцы впивались острые, как иглы, занозы, но она ни на секунду не останавливалась, потому что так велел ей внутренний голос. В груди ещё горела маленькая надежда, что всё обойдётся. Саднило всё тело, а ноги то и дело проваливались в гнилые, пропитанные водой доски пола. Но она не обращала на это внимания. Главное было успеть, успеть до того, как её поймают, затащат на деревянный эшафот и прилюдно отрубят голову. Ей нужно спасти своего ребёнка. Любой ценой. За ним нет вины. За свои грехи всегда отвечает тот, кто их совершил. Маленькая детская ручонка цепляется за воротник платья матери и тянет на себя, что-то лепеча. Ей больно, очень больно. Осознание того, что это их последняя минута, обвивало шею и душило, словно змея. Как же мучительно хочется проснуться и понять, что это всего лишь кошмар, страшный сон, не несущий никакого смысла, но увы. Женщина прижимает дрожащей рукой голову ребёнка к своей груди и нежно поглаживает, передавая невидимые сигналы успокоения. Обезумевший взгляд мечется по сторонам. Куда спрятаться? Что делать дальше? Бежать некуда, а оставаться — слишком страшно и опасно. От подступающей к горлу тошноты сжимаются внутренности. Паника парализует. Шаги приближаются. Тишина обрушилась на церковь с оглушающей силой. Время и пространство замерли. Гулкие удары сердца бьют в виски. Страшно до боли в груди. Она решается на отчаянный шаг. Трясущимися руками она отрывает кусок ткани своего платья, пропитанный святой водой, и старательно заворачивает в него крохотное тельце ребёнка. Горло сводит, на глаза наворачиваются слёзы. Вот она — граница, разделяющая одно мгновение, наполненное неотвратимым ужасом смерти, и другое, заполняющее душу беспричинным счастьем и благословением. Ещё шаг. Последний, прощальный. Ребёнок сладко посапывает во сне, изредка пошевеливая ручками и ножками. Она всхлипывает и поднимается. Развернувшись, она устремляет свой взгляд в непроглядную темноту, в которой царствовало что-то зловещее, ужасающие, пробирающее до костей. Смерть дышит в затылок, её когтистые руки ложатся на хрупкие женские плечи, на которые свалилось огромное бремя непосильной ноши. И в это время издалека, из глубины мрака, раздается загробный голос, который никак не может принадлежать живому человеку.
— Это грешное дитя, рождённое в чреве ведьмы, во тьме и холоде. Оно будет существовать дальше, пока в будущем не родится другое, а потом снова повторит все те же безобразные ошибки. Как было с тобой, Элвир. Ты предала себя и Ролварад, грубо нарушив запрет. А теперь расплатишься за это своей жизнью. Тебе больше не спасться и излечиться от грешного наваждения. Тебе суждено медленно гибнуть за грехи, пока не переродишься заново и этот порочный круг не замкнётся снова. Ничто не сможет помочь тебе. Ни силы небесные, ни даже сама Вселенная. Покайся же, Элвир! Помни, никто никогда не узнает, где и в какое время ты провела ту ночь. Покайся во всех содеянных тобой грехах!
Голос с каждым словом становился громче и пронзительней, слова накатывались друг на друга, как волны в штормовую погоду.
— Покайся в грехах своих, дитя человеческое! Я призываю в свидетели Отца нашего Небесного! — в голосе послышались угрожающие нотки, — Покайся, Элвир! Отдай мне грешное дитя!
Крик оборвался на высокой ноте, и всё задребезжало. Пыль, прибитая к потолку, стала быстро оседать. По стенам протянулись длинные полосы, с которых срывались мелкие камешки и падали на пол. Трещины стали большими, и из них начали просачиваться тонкие чёрные струйки, образующие на полу тонкие чёрно-красные лужицы. Молнии всё ближе и чаще озаряли церковь, а грохот грома становился громче и громче. В воздухе чувствовался запах гари, а с каждым новым раскатом грома становилось всё заметнее, что в церкви появился едкий и очень неприятный запах.