Бежать в тяжелых доспехах было трудно. Сначала Ингваря обогнали дружинники, а потом и ополченцы в серых рубахах. Все орали, хрипели. В воздухе по-змеиному шипели стрелы.
– И-и-и-и-и!!! – С визгом, задев острым локтем, мимо пронесся козлобородый мужик с зажмуренными глазами. Налетел на кочку, кубарем покатился по земле, но визжать не перестал. Споткнулся и Ингварь – о человека, который сидел и пытался вырвать из груди стрелу.
Упал.
Кто-то подхватил ниже подмышки, помог подняться.
Путятич.
– Меня держись. Вперед не лезь! Эх, забродчане, гады! Всё стоят.
Ингварю забродских было не видно – только спины впереди: одни серые, холщовые, другие серебристые, кольчужные.
Бежал уже не по ровному, а вверх по скату. Как в плохом сне – бежишь-бежишь, а всё вроде на месте.
Увидел старого дружинника, Сенца. Тот не орал, умело прикрывался щитом, спокойно поглядывал вокруг. Вот на кого можно положиться!
– Сенец, возьми двоих, бегите к князь-Борису! Вынесите в поле! – крикнул Ингварь.
Кивнув, Сенец отстал.
А передние уже не бежали. Останавливались, толпились, налезали друг на друга.
Оказывается, вершина кургана – вот она, рядом.
На сдвинутых повозках стояли плечом к плечу ужасные чудища: сплошь железные, с железными же харями – бычьей, волчьей, кабаньей. Вместо глаз чернели дырки.
Это были ланганы из ханской охраны. В бою они опускали забрала со звериными личинами.
Те, что влезли на телеги, рубили стоявших внизу кривыми саблями; другие тыкали копьями – не только сверху, но и снизу, из-под колес.
– Посторонись! – гаркнул Добрыня.
Оттолкнув дружинника, рванулся вперед, ударил одного половца рогатиной в грудь. Другого схватил за ноги, дернул. Еще двое, испугавшись, спрыгнули на ту сторону.
– Снимай их копьями, как я! Вали! – кричал боярин. Он был уже наверху.
Полез к нему и Ингварь. Выпрямился.
С телеги было всё видно. Оба забродских отряда – и пеший, и конный – стояли по-прежнему, но весь восточный склон кургана был заполнен свиристельцами. Они карабкались на телеги, а некоторые уже были внутри кольца. Стрелы больше не летали, началась сеча.
Совсем близко, шагах в тридцати, над круглыми половецкими шлемами торчал шест с белыми лошадиными хвостами. Под ним сидел на вороном коне человек в сверкающем, будто рыбья чешуя, доспехе и размахивал руками.
Это и есть Тагыз, понял Ингварь.
Заметил его и хан. Показал, что-то крикнул.
Телега закачалась, на нее поперли звериные личины. Но путь им преграждали свои дружинники. Поднимались и опускались клинки, топоры. Сталь билась о сталь. Пахло кровью, потом, мочой.
– Стой здесь! Пусть тебя всем видно будет! – прорычал Добрыня. У него поперек щеки ниткой тянулись мелкие красные брызги. – А я туда! Надо бунчук сбить! Тогда побегут! Ы-ы-ы!
Он взревел и спрыгнул прямо в кучу-малу.
Все скопище заколыхалось, попятилось к шесту. Звериные личины одна за другой падали.
Ингварь стоял, где велено, только вздел повыше белую ленту, да поворачивался во все стороны. Что было силы махал мечом, кричал:
– Вперед! Вперед!
Серебрёный шлем боярина сверкал на солнце, подбираясь всё ближе к белым конским хвостам. Вот шест покачнулся, начал падать. Выровнялся. Опять дрогнул.
Упал! Упал!
Хана было уже не видно. То ли вышибли из седла, то ли сам спрыгнул.
Откуда-то донесся топот, нестройный шум. Это наконец пошли в наступление забродцы, с двух сторон.
А серебрёный шлем пропал.
– Добрыня! Где ты?!
Ингварь спрыгнул с повозки, но убежал недалече. Снизу крепко обхватили за ногу. Колено пронзила острая боль. Кто-то впился в него зубами. Князь хотел ударить мечом, но вовремя увидел: свой. Ополченец с залитым кровью лицом вслепую рвал зубами мясо.
– Пусти!
Еле выдрался.
Куда бежать? В какую сторону? Все вокруг метались, орали, толкались.
– Князь, князь! Гляди! – кто-то тянул за руку, волок вперед. – Вон он! Убили!
Столпившись в тесный круг, дружинники кололи куда-то вниз копьями. Нога в зеленом сафьяновом сапоге с загнутым носком дергалась под ударами.
– Хана убили!
– Где Добрыня? – спросил Ингварь, отвернувшись.
Его повели еще куда-то.
Боярин лежал ничком, без шлема. На разрубленной шее, ниже затылка, пенилась темная кровь.
Сев на землю, Ингварь повернул Добрыне голову. Потрогал веко на открытом глазу. Прикрыл. Заплакал.
Ему кричали:
– Что ты плачешь, княже? Победа!
– Победа-а-а! – завопила где-то луженая глотка – так оглушительно, что Ингварь обернулся.
На повозке, возвышаясь над всеми, стоял Борис. Он был без шлема и без латного нагрудника, в одной кольчуге. Лицо в грязных разводах, усы повисли. Увидел брата, погрозил кулаком.