Ронимо дернул свободной рукой, подзывая послушника заглянуть в комнату.
— Разве к нам первый раз просятся странники Божии? – от нищего никакого прока, но и вреда никакого, а кусок хлеба не оскудит запасы брата келаря. – Пустите его и дайте то, что напитает его.
На лице мальчика – замешательство.
— Что еще, сын мой, ты мне не поведал?
— Тот человек… он вещает о конце света.
Стал ясен и испуганный вид отрока, и дрожь в голосе – как же наивны дети, как страшатся они недобрых предзнаменований, как искренне верят в страшные сказки!.. Что ж, безумный пророк – на это стоит взглянуть лично.
Иероним поправил пояс, оправил куколь и спустился в клуатр.
...у смерти — особый запах. Сладковатый до тошноты, гнилостный, резкий. Притягательный для грифов и шакалов, но отталкивающий для иных Божьих тварей.
Иероним сразу узнал этот запах – он шел от человека в серой хламиде, что стоял перед церковью на коленях, крестился и отбивал земные поклоны. Потом он поднял лицо к небу и высоко, на одной ноте, закричал:
— Встанет солнце над горой, и не будет спускаться, и жар великий извергнет, и все живое спалит тот жар, и полей не будет, и морей не будет, и лесов не будет – ничего не будет тогда…
Иеронима замутило. Он нашел на поясе четки и стал перебирать бусины яшмы, теплые на ощупь. Да не остави мя, грешного, Господи милосердныи. Да не объяша мя болезнь смертныя, да не обрету скорби и муки адовы…
Ветер срывал пламя с факела. Иероним подошел к безумцу так близко, как мог, простер руку:
— Да остави тебя дух безумныи, — произнес он, но безумец не слышал.
— Молитесь! И во грехах своих кайтесь! Ибо грядет…
Безумец вдруг дернулся, как будто в него вонзили клинок. Взмокший, красный, но смотрел на Иеронима взглядом спокойным и выжидающим, угрюмым тяжелым взглядом.
Совсем не безумным.
— Ты пустое говоришь. Пустое!
Вокруг все молчали, слова подхватывал ветер – и уносил.
Земля содрогнулась, и в полной тишине над Этной взметнулся столб дыма, подсвеченный красным.
IX
Утро в тот день так и не наступило. Столб дыма из верхушки Этны застлал солнце, и стаи птиц непрерывно летели на юг, к морю. Дрожь земли не прекращалась, и все сделалось серым, как в тумане, и дышать было тяжело.
— Будьте тверды духом, братья, — сказал им дом Иероним, когда они собрались в церкви. — Гнев Создателя велик, и наше дело — усердно молиться, не забывая его, и тогда туча скоро рассеется, и воссияет солнце во своей славе.
Я вспомнил, как брат Ремигий в прошлое лето специально поднимался на гору, чтобы нарисовать ее, и потом рассказывал, что ему были видения огненной преисподней, что он узрел грешников в кипящих потоках масла, что дыхание Врага человеческого отравляет все вокруг.
И в такое неподходящее время брата Франциска отправили в тюрьму! Я постоянно оглядывался на ее здание, но приближаться и искать там Франциска не решался, мучимый стыдом.
Мы втроем: Доменик, я и еще один монах, Умберто, стояли рядом на церковной паперти, Доменик и Умберто спорили меж собой.
— Дом Иероним хорошо говорит, — покачал головой Умберто. — Только он не прав.
— Откуда тебе это ведомо? Не было разве так, что солнце затмевалось, а потом люди видели двойное солнце, и после этого происходили великие беды?
— То явление природное!
— Явления природные подчиняются Создателю, так он дает нам знаки...
Но договорить им не дали: наперерез нам неслась какая-то обезумевшая, невесть как выскочившая из курятника курица, а за ней — еще две или три товарки, истошно вопя. На кудахтанье отозвались козы в загоне, и протяжно, нутряным каким-то голосом, взревела корова.
— Божьи твари чуют конец, — мрачно сказал глядящий в сторону Этны брат Умберто. Мы тоже посмотрели в ту сторону: неба видно не было, и только огромный столп стоял вверху, не колыхаясь, как колонна.
— Держи, и не стоит благодарить меня, — мне в руку легло что-то мягкое. — Повяжи вокруг рта и носа.
Я комкал в руках мягкую влажную ткань. Неужели из всех сведущих людей об этом догадался только брат Умберто? Но нет, я увидел, как размашистым шагом через двор спешит отец Марко, он нес похожие повязки, раздавая их всем, кто встречался по пути.