Вот раковина с берегов Индии, и если приложить ее к уху, то не гул волн услышишь, а пение ангельских труб; Иероним взял ее в руку, подержал на весу и опустил в мешок, который принес с собой. Прозрачный фиал, начищенный до блеска и плотно закупоренный, внутри — кусочек дерева, но какого дерева... И его — в мешок.
Ноги слабели, а дыхания не хватало. Да и сердце — старое сердце, оно бьется уже шестьдесят зим — скоро остановится, Иероним знал это. В конец длинного зала свет не доставал, и казалось, что зал бесконечен, но Иероним плелся, переставляя ноги, слабея, но все же шел и собирал теперь уже все, что попадалось ему под руку.
Он сохранит сокровища.
Перед ним вдруг разверзлась бездна, кишащая тьмой и ужасами, и увидел Иероним в той бездне мир, лишенный красоты, лишенный знания, добра и благости, мир, где люди забыли себя самое и снизошли до тварей бессловесных. Они дрались друг с другом за кусок мяса, убивали друг друга и поедали трупы врагов и друзей. Они не могли передавать более друг другу ни знаний, ни умения работать с металлом и камнем, с бумагой и кожей, и этот мир был обречен.
Иероним тихо вскрикнул. Сердце заколотилось, и боль воткнулась в него, как раскаленное копье. Держась за стену, Иероним тащил за собой полный мешок, и не видел уже, как разбивалось внутри стекло, как рассыпались прахом все те драгоценные куски дерева, ткани и костей, что так бережно сохранялись в крипте сотни лет.
Воздух! Ему нужно на воздух!
Разум мутился, а боль не стихала, но Иероним упорно поднимался по ступеням вверх. Свеча выпала из рук, покатилась и погасла, и все объяла тьма. Иероним опустился на ступени, и подняться уже не смог.
Да не убоюсь я гнева Твоего, вверяя Тебе свою жизнь...
Иероним заплакал, его голос дрожал и слабел, а потом — Иероним увидел впереди, что дверь наверху распахнулась, и оттуда хлынул яркий свет.
XIII
Мы покидали монастырь. Покидали налегке, ничего с собой не унося, и только отец Григорий мешкал у дверей библиотеки, да наш ризничий с несколькими людьми выносили дарохранительницу из церкви.
— Спасайте книги, глупцы, забудьте о злате! — кричал отец Григорий, то вбегая, то выбегая из библиотеки, нагружая тачку толстыми томами хроник, свитками, что уже валились с нее — а он добавлял все новые и новые.
Отец Ремигий же останавливал его:
— Нет о прежнем памяти, и об этом памяти не будет, все, что тщишься ты делать — суета сует!
Кто-то громко читал "Отче наш", кто-то плакал, самых слабых несли на носилках. В воротах случилась давка, все толкались, напирали друг на друга, пытались вырваться вперед. Надрывал голос наш приор, пытаясь вразумить тех, кто, кажется, помешался со страха. Где же брат Франциск? Отчего его не видно?..
В голове мутилось, дышать стало еще сложнее, а с неба беспрестанно сыпался пепел. Здравый смысл говорил мне, что надо бежать — сейчас для того лучшее время. А что-то еще, что стоит за здравым смыслом, подсказывало ухватить что-то ценное и бежать с этим, продать, выручить денег и ехать в Париж — латынь я знаю хорошо, не пропаду! Надо найти мула...
Но в хлеве стоял лишь совсем ошалевший от ужаса ослик. На мгновение вспыхнула мысль: я же не простился ни с Домеником, ни с Франциском! Но не может же быть, чтобы о нем позабыли, он наверняка среди братии...
Ведя за собой ослика, я устремился к воротам.
— Вот ты где! Хвала! — за рукав меня схватил брат Доменик. Стиснул меня в объятиях, сдавил огромными ручищами. — Пойдем с нами!
— Да мы и так покидаем монастырь...
— О нет! Я и братья, — он показал на нескольких человек, стоящих рядом, — идем в пещеру, где могила святой Агаты. Там есть покров, мы снесем его сюда — и спасем монастырь!
— Да ты с ума никак сошел! — я хотел потрясти его хорошенько — спасаться надо! Но лицо Доменика сделалось совершенно блаженным, будто бы узрел он Рай земной. Повороти его назад!..
Наконец все протолкались в воротах и вышли на дорогу. Тут движение стало свободнее, зато и монастырь не загораживал ужасного зрелища: ползущего по склону огня. Вопль стал громче, и все, кто мог бежать — побежали.