— Идем с нами! — позвал еще раз Доменик. Глаза его блистали почище рубинов.
— Ну уж нет, — проговорил я. — Хотите кончить свою жизнь мучениками — ваша воля, а я пошел.
Последний раз я оглянулся на монастырь, черневший на фоне огня. Жаркий ветер бросал сажу и пепел в лицо. Я крепко обнял Доменика — слез у меня не нашлось, влез на осла, ткнул пятками в бока; животное словно того и ждало — припустилось по дороге направо, вниз, к городу. Я разве что успел махнуть рукой Доменику и остальным.
Никто и не заметил, что я направил ослика в другую стороны — все были заняты спасением собственных жизней. Хорошо! Пусть спасаются, а я спасу себя. Отец же решит, что я погиб.
На извороте дороги я вдруг вспомнил, что бежать мне не с чем. Нужно бы вернуться в монастырь, найти что-нибудь — хоть малость! — пока там все не сгорело. Однако осел совершенно не хотел возвращаться, упирался и кричал так, что проще было бросить его там же, на дороге. Так я и сделал, а сам что есть духу припустился к монастырю, надеясь успеть.
Ворота распахнуты, во дворе — никого, только груды камней да мусор. Я кинулся к церкви, но из нее уже вынесли все ценное, а может, запрятали, а где вход в крипту — я не знал. Тогда я бросился к дому аббата, но там все было накрепко заперто, а окна находились слишком высоко от земли. Какой же я дурак! Надо было убираться отсюда подальше, а теперь я умру! Я чувствовал свой конец, он дышал мне в затылок, и Смерть стояла за моей спиной, чтобы принять слабеющую руку.
В высверке молнии я увидел вдруг, как входят в ворота Доменик и другие братья.
Они несли перед собой какое-то полотнище, весьма ветхое, и пели Ave Maria. От их фигур словно распространялось сияние, они шли, как шагали на верную смерть римские легионы с поднятыми штандартами и с именем цезаря на устах, как шли на растерзание зверьми первые христиане... Это зрелище так поразило меня, что я прирос к месту — не мог поверить, что Доменик вернется!
Им не стоило меня видеть.
Я бросился прочь и сам не понял, как оказался возле тюрьмы, где силы вдруг вовсе покинули меня.
— За что Ты оставил нас?.. — я опустился на колени и шептал все тише и тише.
XIV
— Он не оставил нас, слышишь! Он никогда не оставит детей своих!
Я слышу голос справа. Поднимаю голову — к маленькому окошку, но не вижу ничего.
— Это я, Франциск, — отзывается стена. — Кто ты, несчастный?..
Меня кидает в жар, потом — в холод, и руки дрожат. Я оборачиваюсь к стене.
— Гвидо, — отвечаю запекшимися губами.
Что-то глухо и пугающе ухает, будто огромные великаны раздувают мехами огонь в своих горнах.
— Гвидо! — повторяет голос брата Франциска за стеной. — О Гвидо, Гвидо, Господь услышал мои молитвы!
Ужасное осознание пробивает меня насквозь.
— Ты заперт?..
— Кажется, обо мне все забыли, я же не здешний, — в его голосе звучит грустная улыбка.
— Я поищу ключи! — обещаю ему. Ведь запер его сюда я!
Пламя сползает с холма, оно уже почти у стен монастыря... Мысли мои мечутся, как та безумная курица, перескакивают с одного на другое и никак не уцепятся за то, что нужно делать здесь и сейчас. Я закрываю лицо ладонями — отчаяние — страшный грех, и гореть мне в геенне огненной за то, что поддаюсь ему... Даждь сил, Боже!
— Мне так страшно, брат Франциск!.. — повторяю сухими губами. Во рту вкус пепла.
— Мне тоже. Но поторопись.
Я поднимаюсь с места — его слова вселяют в меня уверенность.
В тюрьме еще пахнет свежим деревом, смолой и известкой, а не испражнениями и гнилью. "Красивая, добротная тюрьма", — с гордостью отзывался о ней отец келарь. Теперь она не послужит своей цели.
Часть коридора внутри завалена обвалившейся крышей. Пробираться сложно, но вот дверь в келью брата Франциска. Заперта.
— Тут замок, — говорю. — Замок.
— Попробуй расшатать петли, — советует из-за двери Франциск.
Сил на это у меня почти нет. Надо позвать Доменика или других — но и сил бежать искать их тоже нет. Верно, они в церкви... Я встаю, отчётливо чувствуя запах дыма — аббатство уже горит.