Уши брата Гвидо заалели так яростно, как вспыхивает на ветру пучок сухой соломы.
— "Балагурство же, празднословие и смехотворство осуждаем на вечное изгнание из всех мест; на такие речи ученику и рта открывать не позволяем", — наставительно произнес Иероним, цитируя Устав святого Бенедикта. — Соскребите изображение; а об епитимье вашей решим на завтрашнем капитуле.
Все нездоровое предчувствие весны.
В скриптории было холодно, и все же на продуваемый ветром двор выходить не хотелось, но его плоть так же греховна, как и у этих молодых монахов, так что пусть – сырой ветер, холод, пробирающий до костей, покрасневшие ладони. Плоть следует усмирять.
Библиотекарь вдруг насторожился, обернувшись к окнам.
Иероним тоже прислушался – и уловил слабый рокот, будто на крышу ссыпали камешки.
— То Этна проснулась, — проговорил кто-то из братьев шепотом. И этот шепот мгновенно расползся, подхваченный десятком уст.
— Недобрый знак…
— Как бы худа не вышло…
— Смилуйся Господь над нашими грешными душами!..
— Пустое. Чего боитесь – горы? Триста лет без малого стоит тут монастырь, и за сие время Этна просыпалась много раз, — излишне сухо, раздраженно оборвал шепчущихся библиотекарь.
Ропот поднялся – и опал, как волна. Иероним обернулся от окна к монахам:
— Принимайтесь за работы, братие. Брат Григорий, — Иероним кивнул библиотекарю, — мне нужны ваши каталоги и учетные книги. Отнесите их в мои покои.
Выходя на широкий монастырский двор, Иероним поправил куколь и оттер со лба пот, подставляя лицо сырому ветру. Взглянул в серое, давящее небо. Гора вверху казалась совершенно спокойной.
II
-Эй вы, попы — толстые животы! – пробежавший мимо нас мальчишка ткнул пальцем в свой живот, скорчил рожицу — да как дернул по улице, только его и видели: лишь голые грязные пятки мелькают и смех бьется о стены домов.
А вокруг – пестрая веселая толпа. Еще бы, ведь это первые по-настоящему теплые дни после зимних дождей! Гудит, гомонит ярмарка: важные степенные купцы, шустрые зазывалы, смешливые мальчишки. Запах хлеба и копченой рыбы щекочет нос, дразнит, заставляет желудок прилипать к ребрам. Солнце припекает затылок, жарко, тяжелая одежда тяготит, как ненужная после зимы шуба. И как же хорошо улучить момент и улизнуть из-под недремлющего ока отца Аугусто!
Нелёгкий труд — пробираться среди честного народа!.. "Благословенны будьте, братья", — доносится вслед. "Мир вам" — отвечаю по привычке. Мир вам, ромейские, генуэзские и венецианские купцы, мир вам, уважаемы матроны в рогатых уборах, мир вам, рыбари, землепашцы и виноградари!
Всему миру — мир!
Такое веселое было у меня настроение, что, конечно, совершенно неприлично новицию! Но ничего не поделать: скорчить постную мину и изображать из себя серьезного угрюмца я никогда не мог.
Брат Доменик тоже был в настроении бодром и приподнятом, он шел, сдерживая широкий шаг — и все же я едва за ним поспевал!
— Здесь, — наконец брат Доменик остановился, показывая на глухую стену меж двумя домами.
За этой стеной жил настоящий затворник — Уголино из Катании. О нем шла большая молва: говорили, что младенцем ещё он упросил замуровать себя в стене. С тех пор он так и сидел в крохотной келье без окна, только с отверстием, через которое ему подавали хлеб и воду, и считался мудрейшим в городе человеком, который мог исцелить бесноватого или прокаженного, или увечного одним лишь словом. На того чудесного затворника и пошли взглянуть мы с братом Домеником, как оказались на городской ярмарке в последний день месяца января.
— Вот настоящий анахорет, — только и сказал брат Доменик. — Таков, каковы отцы-пустынники в Египте!
Больше как на стену — весьма скучную! — смотреть тут было не на что. Я силился ощутить благоухание святости, аромат мирра и сандала, и цветов — но ощущал лишь крепкое зловоние. Может, тот Уголино вовсе не так безгрешен, как говорят...
Нужно было возвращаться на ярмарку, к остальным братьям. Но мы отчего-то стояли и смотрели.