III
Кто такой Франциск из Любека? Одни назвали бы его примерным слугой Господа, другие — легкомысленным сынком богатого отца, прогулявшим состояние и совесть и сосланным в монастырь, третьи сказали бы, что это скучный, неинтересный человек, сухой схоласт, а четвертые отметили бы его голос, подобный голосу ангелов — и все оказались бы правы и не правы одновременно.
Франциск был отдан в монастырскую школу шести лет, совсем еще несмышленышем, по настоянию отца-священника.
«Паступил в манастырь в лето 1150-е от Рождества Христова. Учусь грамати бит братом (большое размытое пятно) двух гусакоф. По празникам еду (еще одно пятно) отец (неразборчиво) даволен. Манастырь бальшой и красивый. Сейчас миня бют но ретка. Ем хлеб и репу».
В год, когда Франциск поступил в монастырь, тот выгорел практически дотла. Подрастая, наравне со всеми Франциск восстанавливал руины, и черные стены молодели, а сам он – взрослел. Отроком он научился работать по дереву, и помогал братьям возводить алтарь из дуба, но лучше всего Франциск пел. Звонкий мальчишечий голос надломился, стал густым, мягким, и его слушали, замерев. Может, среди забот, тягот и ежедневного изнуряющего труда это было именно то, что напоминало людям – еще напоминало – о Божьем промысле?..
А в семнадцать, как и положено, Франциск влюбился. Во время службы он увидел юношу, что скромно молился рядом с отцом. Полоса света лежала на его волосах, как корона. Юноша поднял голову, улыбнулся смутно и нежно, а Франциск обдало ледяной водой, и всю службу он стоял, облитый самым сильным и яростным осенним ливнем.
«Волосы твои желтее спелого меда в ульях, очи твои сини, как небо в предвечерний час, и так же сияют, уста – что нежные лепестки роз, ланиты пылают утренней зарею. Стан твой тонок и изящен, подобно стройной лебеди в пруду, ты идешь, и будто лебедь великолепная рассекает водную гладь, и я не могу оторвать от тебя пылающий взор. Краса моя, душа моя, любовь моя! Не выскажу я словами, что на сердце моем, как печать, любовь моя лежит там, слишком грубы и несовершенны слова, и никогда я не осмелюсь признаться тебе в чувстве, что сжигает меня, от которого нет мне ни покоя, ни лекарства.» Эти слова Франциск нацарапал на обрывке старого, сто раз счищенного и исписанного пергамена, а потом соскреб.
Они не перемолвились с тем юношей ни единым словом, ни единым письмом. Но часто видел в церкви и позволял себе пару мгновений любования, восхищения, поклонения…
А потом были всепожирающий страх и раскаяние, и долгое стояние на коленях перед алтарем, в темноте, на холоде и ветру. Горячка, приближение смерти. И – жизнь.
Франциск скоро покинул родной монастырь, но домой так и не вернулся. Он отправился в путь, примкнул к странствующим монахам, и неоднократно подвергался обвинениям в ереси — не потому что был еретиком, а потому, что с еретиками имел дело. Но счастливо избегал наказания, легко сходился с влиятельными людьми и так же легко вновь отправлялся в путь, нигде не задерживаясь надолго.
Его манил восток, где, по слухам, находилась прекрасная и святая земля Пресвитера Иоанна, и его путь был — к той земле.
IV
Вечерня в тот день шла своим чередом. Я молился рядом с братьями, чутко прислушиваясь к музыке и хоровому пению. Среди стройных голосов один пел особенно ясно: то был брат Франциск. Обо всех несчастных, обо всех погибших на чужбине и обо всех, кто ушел и не вернулся пела музыка, и я слушал, замерев. Отец Григорий говорил, что музыка — искушение, что нельзя во время молитвы играть на инструментах, что грех — любить пение более, чем Творца. Но разве не воздает музыка хвалу Тому, Кто создал ее?..
Вечерня закончилась, и все уже выходили в густой, теплый вечер и двигались к трапезной, когда меня кто-то тихо окликнул:
— Брат Гвидо!
Я обернулся и увидел брата Франциска. Его лицо сияло.
Я поздоровался с ним и похвалил искусство, с которым он пел, и хотя брат Франциск, как и положено, принижал его, я видел, что ему сделалось приятно.
— А хочешь посмотреть монастырь, пока совсем не стемнело? — даже и сам не знаю, зачем предложил, к тому же, вот-вот должна была начаться трапеза.
— О, я бы очень хотел! Но не сейчас: ведь опоздания не допускаются, верно?