— Ну тогда я по пути расскажу, — глядя на его широкое, доброе лицо я улыбнулся. — Церковь ты уже видел, ей двести лет, но лет сорок назад... а может, даже больше, она сгорела, построили новую,— я с гордостью оглянулся на внушительные очертания колокольни.
Нашу церковь я любил более всего: в нее заходишь — и кажется, что колонны произрастают прямо из земли, и что в высоте над головой смыкаются своды райских дерев.
— Ладно тут у вас все устроено, — с удовольствием кивнул брат Франциск. — А там что?
Он указал на длинное одноэтажное строение на самом краю монастыря, там, где вниз обрываются скалы.
— Тюрьма.
Тюрьма была предметом особой гордости отца келаря, который мечтал присовокупить к ней еще и виселицу, о чем я тоже не преминул рассказать, но совершенно не произвел тем впечатления на Франциска.
— В некоторых монастырях братья сами выполняют всю работу, — покачал головой он, увидев конверзов, тащивших воду в купальни и на кухни.
Я пожал плечами: так уж тут заведено. Аббатство богатое, нет нужды в том, чтобы работать самим. Только брат Марко, наш инфирмарий, сам всегда возится на аптекарском огороде, никого не подпуская к нему.
Далее мы говорили об обычных вещах: о быстрой, сухой и теплой весне, о том, что если дождей, даст бог, будет вдоволь, урожай случится богатый, говорили о фресках в западном приделе церкви, таких красивых, что каждому, кто войдет в храм, кажется, будто он попал на небо, и о том, что Фридрих Барбаросса все никак не может собрать в кулак итальянские города. Брат Франциск рассказывал мне, какие чудеса повидал в дороге: о статуях, плачущих слезами прозрачнее хрусталя, о чашах, в которых не иссякает вода, о дивной красоты книгах с живыми картинками, о рощах олив, где по ночам пляшут живые огни, о больших кораблях, отправляющихся за край света, в те места, где море покрыто лотосами.
— Но как ни прекрасны эти чудеса, а прекраснее всего — человек, — заключил он раздумчиво.
— Грешно так говорить, ибо ничего нет более прекрасного и великого, чем Создатель! — выпалил я, не задумываясь.
Брат Франциск тихо рассмеялся:
— Юнцам ли судить о том, не видевшим ни людей, ни мира?..
— Я достаточно видел людей! И обыкновенно люди существа слабые и... греховные... — я говорил выученно и запнулся отчего-то под взглядом внимательных светлых глаз.
— Я же видел мир, — улыбнулся примирительно брат Франциск. — И он слишком огромен, чтобы постичь его разумом.
— Чем же его можно постичь?..
Брат Франциск улыбнулся и дотронулся рукой до груди слева. И ничего не прибавил более.
— Так пристало говорить поэтам...
— И нашему Спасителю. Впрочем, ты еще молод, тебе лишь предстоит увидеть мир по-настоящему.
Я вздохнул, подавив слова о том, что если останусь тут, то мира, конечно, не увижу, и стал расспрашивать Франциска, видел ли он зверя бонакона, пигмеев, псиглавцев, сфинксов...
— Я видел волков, лисиц и медведя, а в пустыне видел льва, но вот бонакона, а уж тем более сфинкса никогда не встречал! — засмеялся брат Франциск. Я хотел спросить его, так ли грозен лев на вид, как об этом пишут, и правда ли у него двойной черный язык и он может перекусить человека за один раз, но мы уже подошли к трапезной, в двери которой только что втянулся хвост из последних братьев.
За трапезой все молчали, я скреб ложкой по миске, а красный, яркий свет ложился на головы тех, кто сидел напротив окна. Франциск поймал мой взгляд и едва заметно улыбнулся.
Брат Петр читал нараспев отрывки из житий о грехе и воздаянии так, будто собственными глазами узрел ужасы Преисподней. А я не мог внимать этим строкам, я пытался разгадать тайный смысл взгляда незнакомого мне до этого дня юноши.
V
К чему Франциск питал искренний и неиссякаемый интерес — так это к людям. Молодым, старым, мужчинам, женщинам — хотя к последним, видит Господь, интерес гораздо меньший. Удовольствие доставлял ему и простой разговор о погоде с крестьянином из предгорий Альп, и изысканная, полная отсылок беседа о божественном происхождении красоты с преподавателем университета в Париже. Франциск умел говорить, но и даром слушать и слышать — редким даром в наши дни! — обладал сполна. И знал, что несказанные слова копятся и преумножаются в душах, а иногда и гниют там, отравляя все вокруг.