Выдерживать обет молчания ему всегда было сложнее всего, и оттого дозволенные разговоры были драгоценностью, сродни жемчугам и топазам.
К брату Гвидо его потянуло сразу же, как встретились они на рыночной площади в день ярмарки. Гвидо был красив, но скромен, и черные его кудри, не тронутые еще жестокой бритвой, и профиль, правильный профиль классической статуи, и изгиб губ, подобных луку Амура — это прельщало, все это всколыхнуло в душе старое, давно похороненное.
Но более всего волновала история, что может поведать этот юноша — о, несомненно, история у него имелась. Франциск научился за последние годы отличать тех людей, что носили свои истории, как плащи, и тех, что прятали истории, как ценнейшие реликварии, и тех, что от своих историй бежали. История брата Гвидо была проста и незамысловата, Франциск знал и это, но в ней был и миг страшной скорби, и величайшей радости, и Франциск хотел ее услышать.
VI
Был тот скупой, краткий час, что отводился нам для отдыха и бесед, и я слонялся по двору перед аптекарским огородом, стараясь не попасться на глаза отцу Григорию. Тот наверняка возьмется вбивать в меня Устав, как только заметит, что я шатаюсь без дела, может, и палками — а этого я, конечно же, желал менее всего. Доменик же дулся на меня за какое-то невзначай сказанное слово, и хоть я и попросил у него прощения, говорил со мной вежливо и холодно и исключительно по делу, на что я плюнул и решил, что на обиженных воду возят, и пусть сидит один, коль ему так угодно.
Прохаживаясь вдоль низкой ограды, я заметил брата Франциска, устроившегося в самом дальнем конце двора, под кипарисом. Он чертил что-то по восковой табличке, и я подошёл полюбопытствовать.
— Рута, — показал он на неказистое растеньице у стены. — Весьма полезна как общее укрепляющее организм средство. В наших краях она вымерзает, а у вас вон — растет почти как сорная трава.
— У вас — это на севере?
— Да. Ты и не знаешь, верно, где мои родные места, — улыбнулся Франциск, как бы извиняясь. На это я указал ему, что, может, и не изучал семи свободных искусств в каком-нибудь университете, но отец мой человек образованный и имеет дома настоящую карту, составленную по трактатам Птолемея, и я даже ездил с ним в Палермо и Сиракузы, что будет через горы. Тогда Франциск пояснил:
— Это германские земли. Там несколько месяцев снег, не так, как здесь, а если ехать дальше на север, то там море такое холодное, что замерзает льдинами...
Франциску дай только волю рассказывать истории о суровых землях севера, в которых он побывал, о ледяных глыбах, огромных соснах, занесенных снегом и похожих на диковинных зверей, о сиянии, что зимними ночами разливается в небе и колышется прозрачными занавесями, о рыбной ловле подо льдом, о звездах, совсем не похожих на здешние. О варварских племенах, что живут там, молятся языческим богам и не боятся смерти. Я слушал его, как в детстве слушал сказки няньки о земле, в которой растут колбасные деревья, реки состоят из молока, и все люди там счастливы и не имеют забот. Есть ли такая земля?..
В этот миг простоватое лицо Франциска как будто осветилось.
— Ты, конечно, уроженец этих мест, — Франциск смотрел на гору, поднимающуюся конусом вверх. — Каков твой дом?
— Самый обыкновенный, — ответил я излишне поспешно.
— Отчий дом не может быть обыкновенным, — улыбнулся брат Франциск. Немного помолчав, произнес: — Мне кажется, ты по нему скучаешь.
— Нетрудно сделать подобный вывод, зная, что я всего лишь новиций, — возразил я. Но в груди потеплело от воспоминания о доме: о матери, сестрах. О дворике палаццо, где мы с братом играли так часто и посреди которого росла кривая пиния, сидя на которой, я обстреливал брата из потешного лука и пугал девчонок криками, подражающими сове... Отец в прошлом году приказал срубить ту пинию.
— Верно. Однако же ты улыбаешься, рискуя навлечь на себя недовольство старших, значит, эти воспоминания дороги тебе.
— Как бы то ни было, — ответил я твердо, — родитель мой считает, что я непригоден к службе нашему государю, но могу возвыситься, получив богословское образование и сделавшись аббатом или даже епископом, — и встретил внимательный, серьезный взгляд светлых глаз.
— А сам ты так считаешь?