— Если бы и не считал — так разве меня спрашивают?..
Наша беседа прервалась и не возобновлялась столько времени, сколько хватило бы прочесть по два раза "Отче наш" и "Аве Мария".
— Но ведь ты можешь отказаться от пострига, — заметил брат Франциск после раздумья. Словно я сам о том денно и нощно не думал! Монастырская жизнь не была мне по вкусу, особенно строгость, постные кушанья, постоянные молитвы, работа! Как я ненавидел работу — в доме отца никто бы и не посмел заставить меня заниматься таким неблагородным делом, как изготовление пергамена, пусть даже и для священных книг! А летом и вовсе приходилось трудиться в виноградниках, как крестьянину.
— И куда же я пойду? Отец завещал за мной порядочно денег монастырю.
— В Париж. Или в Болонью. Учиться, давать уроки. А там — весь мир можно посмотреть, дойти до царства Пресвитера Иоанна!
— На то тоже потребны деньги, коих у меня нет. Может, у вас, алеманнов, все иначе, да только у нас тут порядки простые...
Я искал аргументы оспорить доводы Франциска, но сердцем понимал их истинность. Разве не угодно Творцу, чтобы являлась в монахе любовь, отрицающая все земное, всю суету сует? И коль скоро нет во мне той великой любви, то не грех ли — делать вид, что подходит мне эта стезя?..
Отец свернул бы мне голову, если бы знал, какие мысли водятся в ней. В его глазах я, несомненно, преумножу славу своей семьи и родного города, сделавшись епископом.
Франциск облокотился на ограду, сорвал сухой стебелек укропа, пожевал, раздумывая.
— Нет, я не хочу смущать твой ум и сердце, — наконец сказал он тихо. — И если воля твоего отца такова, а ты тверд в своем намерении, кто я?.. Навещаешь ли ты своих родных? — неловко переменил он тему.
Я пожал плечами.
— Мне не положено, брат Франциск.
— Выходит, твоя семья — здесь? — он прищурил глаза.
— Выходит, здесь, — с запозданием ответил я. Хотел бы, чтобы получилось свободно, без горечи и сожалений, ни одного, ни другого скрыть не смог.
Прозвонил колокол, сзывая нас на службу девятого часа. С крыши больницы, чья задняя стена выходила во двор, сорвались вороны, закружили вверху бестолково — и вдруг небо заткала невесть откуда налетевшая стая. Грай звенел в ушах, когда мы с Франциском шли через двор, и солнце очерчивало абрис его лица, мягкого и спокойного, словно чеканило его.
Я перекрестился.
— Да отведет Господь беду от нас...
Франциск ничего не ответил, глядя вслед черной туче, что удалялась к проливу.
VII
Вечером я лежал в дормитории, выстуженном от сквозняков, но тонким одеялом не накрывался. Сон не шел ко мне. По очереди я испробовал все советы, которые даются по такому случаю: выбрав предмет рассуждения, пытался думать о чудесах, творимых Господом, но мысли соскальзывали, и я начинал путаться, терять нить и в итоге лишь повторял совершенно некстати вспомнившееся слово. Тогда я начал повторять про себя псалмы с первого и по порядку, жалея, что нельзя их петь вслух.
"Помилуй меня, Господи, ибо я немощен; исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены; и душа моя сильно потрясена; Ты же, Господи, доколе?"
Братья спали, и только в углу светился маленький огонек лампадки, крохотный светлячок среди густой, как чернила каракатицы, темноты.
Оставаться в постели я более не мог, и сделав знак дежурившему брату Доменику, встал и спустился вниз, в темную трапезную. Там тоже светилась маленькая лампадка, и не было никого. Надо торопиться: иначе брат Доменик пойдет меня искать. Я зачерпнул из бочонка немного пива, но пить совсем не хотелось. Я стоял с черпаком в руке, слушая тишину. И вдруг услышал, что кто-то так же спускается по лестнице вслед за мной.
Не раздумывая, я снял лампадку с крючка, поднимая повыше, и огонек осветил человека, которого я узнал мгновенно: наши глаза встретились.
Брат Франциск стоял напротив меня, улыбаясь.
— Никак ты надумал все-таки бежать?
— Разве из этих стен убежишь? — я передал ему черпак — рука его вдруг дернулась. — А ты что же, болен? — выглядел брат Франциск уставшим и, насколько можно было рассмотреть при тусклом свете, вид имел весьма болезненный.
Франциск взглянул на меня как-то странно.