— Нет, вовсе нет, — ответил он сипло.
— Наш инфирмарий сведущ в сарацинских писаниях, он...
— Оставь, болезнь есть наказание плоти и испытание духа, стоит принимать ее со смирением.
Его взгляд прожигал меня. Я немного покусал губу, потом решился: выложу ему все, что терзает меня!
— Я думал о твоих словах, — признался я шепотом, леденея. — И не могу забыть их! Не могу выкинуть из головы! Они жгут мой череп изнутри, брат Франциск! Что же мне делать, скажи?
— Разве я святой отец? — ответил он неожиданно резко. — Отец Григорий или отец Марко гораздо лучше направили бы тебя на истинный путь.
В темноте я едва его видел, только отблеск огня в глазах и слабые очертания лица. Но он стоял очень близко, едва ли не касаясь меня — и от него исходил жар, как от лихорадочного. Похоже, брат Франциск действительно занемог.
— Но я спрашиваю тебя.
— Хотел бы ответить, да не могу. Это не моя дорога, решение — не мое.
Я знал, что он так и скажет — что он еще мог! Лишь дразнить мое воображение сказочками.
— Гораздо более желал бы я проводить с тобой время в беседах, буде такое возможно, чем расстаться, — добавил брат Франциск как-то сдавленно. И снова дернулся, будто хотел подойти ко мне еще ближе. Поднял руку — и опустил.
Я стоял, не в силах шевельнуть ни одним членом, ни одним мускулом, сделался мешком с соломой. Губы враз пересохли: меня озарила догадка.
Какой же я остолоп! Его взгляд зажгла не болезнь.
Этот высокий, неуклюжий алеманн говорил слова, обыкновенные, не значившие ничего постыдного, но его лицо, его руки, вся его фигура — словно горели. И я видел, о, я видел, что возжгло в нем этот огонь!
Медленно я начал пятиться назад.
— Постой!
У брата Франциска было такое несчастное, такое растерянное выражение лица!
— Постой... — прошептал он совсем тихо, одними губами, я скорее угадал слово, чем услышал.
Он взял меня за рукав, и я вывернулся, резко отдернул руку.
— Я слаб духом, — сказал он наконец. — Прости меня! Ты... Ты наверное вообразил себе что-то...
Я смог только кивнуть.
Он зашептал горячо, доведённый, видимо, до полного отчаяния моим молчанием:
— Враг человеческий меня ввергает в Преисподнюю!
Не дослушав, я бросился наверх, попытавшись на лестнице выровнять дыхание и придать себе благообразный вид.
Безумец! Он сходит с ума — и ясно отчего. Я не был дураком: все девчонки утверждали, что такого красавца не видывали — и вряд ли так уж привирали!.. Меня и спать положили меж древних старцев, которым милее трястись над своими болячками, чем думать о юношах.
Я тихо вернулся в дормиторий и лег, и думал о том, как сильно страсть снедает его и что же за страсть снедает меня самого. Вскорости, не в силах бороться со сном и усталостью, я уснул, и мне снилось, что шел я на крохотный огонек, не больше звездочки, протягивая руки, но под ногами вдруг оказалась топь, и я начал проваливаться в мягкий и влажный мох, в воду, и мои руки резали острые края осоки.
Падение прервал удар колокола. Я вскочил как ошпаренный, озираясь. В изножье кровати брат Доменик поставил фонарь. Я проспал!
Братья уже поднялись на всенощную, и теперь мне надо было обойти весь монастырь, пока не найду всех, кто, как и я, не услышал колокола.
На всенощной я старался попадать в слова, но мысли были далеки от хвалы Господу. Мы пели псалмы; потом, опустившись на колени, грянули "Te Deum", но вместо обыкновенно переполнявшего сердце жара его объяла темнота.
Кто-то тронул меня за плечо. Не оборачиваясь, я протянул назад руку, и в ладонь мне легло что-то легкое и маленькое. Улучив момент, когда на меня никто не смотрел, я раскрыл ее: в ней лежала травинка, сплетенная особым образом в знак опасности. "Остерегайся", — предупреждали меня. Но чего я должен быть остерегаться?..
Или — кого?
Брат Франциск пел очень ясным и чистым голосом, и все остальные голоса сливались с ним, как ручьи и потоки — с медленной величественной рекой. Я скосил взгляд направо, и увидел, как Доменик быстро показал рукой знак — пальцы наподобие куриной лапы, обозначавший "f".