— Холера! — Кмитич спрятал письмо за пазуху, вышел из хаты и, хрустя овчинными сапогами по снегу, прошел мимо амбара, паветки для дров и вышел на улицу, заваленную сугробами и залитую тусклым светом Луны. Оранжевыми квадратиками светились оконца в хатах, праздничный свет падал на снег, а по заснеженной деревенской улице веселые ряженные козлами и волками парни и девушки несли «зорку» на длинном шесте, калядные цари в высоких желтых шапках громко пели:
Кмитич грустно посмотрел им вслед. Он любил священные Коляды, лучший праздник в году, сам когда-то ходил с деревенскими хлопцами и девчатами ряженым, пел песни, получая то выпивку, то символическую плату за отпугивание злых духов. Даже мог сыграть на дуде. Но сейчас слеза теплой струйкой сползла по щеке. Кмитич утер глаз рукавом тулупа и посмотрел в темносинее бархатное небо с яркими точками звезд. Сорвал с пальца обручальное кольцо и швырнул далеко за плетень в снег.
— Предательница! Какая ж ты мне жена!
Он был огорчен и жутко зол, что Маришка так просто его предала, испугавшись даже не потерять мужа, а покидать свою удобную норку. Да, она не особо умна и еще молода, но есть вещи, которые даже дети должны понимать! Разве Иоанна, будь она его женой, не отправилась бы за мужем на край света в свои шестнадцать лет, когда плакала у него на плече, не желая отпускать даже на пару десятков верст?! Разве не хотел он прожить честно и преданно только с Маришкой?! Разве сам не рисковал, приехав в почти уже осажденный Смоленск?! «Так, верно, Бог ей судья», — кивнул Кмитич. Издалека доносилась уже новая калядная песня:
Двор хаты, где остановился Кмитич, стоял на самом краю вески. Это был сколоченный из сосновых бревен обычный литвинский дом лютеранского священника, единственного во всей деревне протестанта. Кмитич, прислушиваясь к удаляющемуся пению ряженых, подошел к трем соснам — высоким, неподвижным, стремящимся вверх своими прямыми янтарными стволами. Обнял одну из них, помолился, постоял так еще несколько минут и пошел обратно. За дверью хаты ощущение праздника вновь вернулось к Кмитичу — в красном кутке, по диагонали от белой печи, стоял стол, за которым сидели, ракрасневшись от выпитых наливок, гетман, розовощекий Михал и слегка надменный Богуслав Радзивилл, приехавший один, лишь провести совещание да отметить в семейном кругу Коляды, а также подскарбий Гонсевский, прибывший из Старого Быхова полковник Оскирко, еще пару полковников и сам священник. «Вот она — моя семья», — улыбнулся сам себе Кмитич, и на сердце потеплело.
Лютеране не постятся, в отличие от католиков, на Рождество, но на Куццю — предрождественский вечер — стол в этой протестантской компании выглядел под стать католическому Сочельнику. В военную пору этого трудного уходящего года кушанья в хате священника были такими же постными, как и у католиков: салаты да рыба. Зато наливок было много, как и была приготовлена по личному рецепту гетмана закуска, которую Януш горделиво так и называл: закуска Януша Радзивилла. Состояла она из ста граммов миндаля, сливочного масла, четырех вареных желтков и сырых белков, ста граммов твердого сыра, жира для жарки, соли, перца, мускатного ореха. Януш лично ошпаривал кипятком миндаль, который непонятно где достали, снимал с него кожицу, толок и растирал с маслом и желтками, эмоционально рассказывая, не делая никаких секретов: «Соединить все со взбитыми в плотную пену белками и частью мелко натертого сыра, посолить, поперчить, добавить специи…» При взгляде на огромного дядьку Януша с его веселыми пшеничными усами и лукавым взглядом Кмитичу казалось, что вернулось старое доброе время, все стало прежним, и он ощутил магический запах Коляд. Но затем, после тоста за рождение Христа пошло обсуждение захвата Нового Быхова, где засел Золотаренко, и Кмитич с грустью вновь окунулся в суровые будни войны.