— Ну, что там Обухович пишет? — поинтересовался гетман. Кмитич тяжело вздохнул и рассказал про суд. А затем и про Маришку, пусть и не хотел ничего говорить об этом. Но не удержался.
— Проклятые ляхи! — стукнул по столу Януш так, что вся посуда подпрыгнула. — Ничего у них не выйдет! Дело по Обуховичу рассыпется!
— Да это не ляхи вовсе, а свои, — буркнул Кмитич, — знаете притчу? Один литвин — боец. Два литвина — хоругвь. Три литвина — хоругвь с предателем.
Все засмеялись.
— О том не хвалюйся! — махнул весело рукой гетман. — Поедешь обязательно на суд, и я тебе бумагу дам, подтверждающую, что Обухович из рухляди в Смоленске хоть что-то сделал. Если бы не он, то город три месяца не продержался бы!
Ну, а по поводу Маришки Януш Радзивилл и вовсе не опечалился:
— Бросай ее и не жалей! Она же дитя дитем! Зачем тебе этот шлюб?! — говорил гетман, махая рукой. — Да и ты не созрел для настоящей женитьбы! Ну куда ты полез?! — возмущался гетман, словно и не было письма, в котором сам же он и торопил Кмитича в Смоленск. — Настоящие шляхтичи женятся после тридцати, как я! Вон Богуслав вообще еще холостой, и правильно! Или возьми ты, к примеру, подольского князя Юрася Володыевского! Он вообще первый раз в прошлом году женился, в сорок-то лет! Во как надо! Тогда и семьи хорошие будут! А ты сам зелен, как ель, да и женку еще зеленее взял!
— Володыевскому некогда жениться было. С турками воевал, — глухо произнес Кмитич.
— Брось ты это! Война войной, а люди женятся всегда очень даже хутенько. Просто Володыевский — муж с башкой на плечах. Он ведь и стройный, и умный, и пригожий, так зачем раньше времени такие богатства одной паненке отдавать! — и Януш захохотал. Оскирко и Гонсевский тоже засмеялись, а Богуслав лишь слегка улыбнулся. Кмитичу же было не смешно.
— Получилось, испортил девку, — грустно покачал головой он, — ни себе, ни другому!
— И это брось! — вновь махнул рукой Януш. — Не такие нынче времена, чтобы девственность беречь, как полковое знамя! Мы же не деревенские холопы какие-то! Вон, русинская княжна Катажина Собесская из Галиции! И не красавица, и дура-дурой, с ошибками, да и то только по-польски пишет, а взяла, да и забеременела в пятнадцать лет от Змитера Вишневецкого! Во пострел! Так что? Выдали ее замуж после рождения дочки не какому-то там идиоту, а за Владислава Доминика Заславского-Острожского! Потомка того самого киевского Острожского, что москалей под твоей Оршей разбил!
— Э, братко, — усмехнулся Богуслав, — плохой пример привел. Острожской ничего не знал. Женился, думая, что его невестушка первой свежести.
— Так, — кивнул чубом гетман, — но ведь не развелся же! Дочку Вишневецкого записал на свою фамилию, да и еще троих родил!
— Не забудь, что он все еще продолжает называть по сему поводу Собесских мошенниками, — скривил губы в усмешке Богуслав.
— Это мелочь! — тоже усмехнулся Януш. — Это уже никого не интересует. Главное, девка при муже! Вот примерно то же самое, Самуль, ждет и твою Марию. Она же красавица! Кстати, она не беременна?
— Вроде нет, но я не знаю точно…
Михал молчал. Он неплохо знал Яна Собесского, и ему неприятно было слышать нелестные вещи о его сестре. Но кузену Янушу это было простительно.
От женщин плавно перешли к политике.
— Давайте же, панове, наши дела обсудим! — предложил Януш после очередного тоста за женщин. — В этом году ни Новый Быхов, ни Могилев штурмовать уже не будем. Начнем с нового года. Там и Павел Сапега подойдет, хитрый старый лис. Авось в новом году лучше все будет. Время пока играет на нас. Народ в Могилеве бухтит, казнь жидов людей напугала здорово, и они помаленьку тикают из города. К нам уже человек сто пришло в лагерь. Предавший нас однажды Поклонский готов предать вновь, но на этот раз уже москалей.
— Под суд его отдать бы! — возмущался Михал. — Не предавал бы в первый раз, не пришлось бы предавать второй! Чую, предаст и третий!
— Пускай пока нам послужит, а после победы будем судить, — усмехался гетман.
Разговор пошел о новой политической доктрине — выходе из Речи Посполитой и заключении унии со Швецией.