Сначала до него не дошло. Он лишь нахмурился, промотал в голове ее реплики и попытался понять, когда разговор успел свернуть на эти рельсы.
– Наверное, это самое приятное определение придурка, которое я когда‑либо слышал, – наконец ответил Брюкс.
– Мне нравилось.
Он покачал головой:
– Впрочем, это не имеет значения. Я все равно не могу… последовать за тобой…
– Последовать за мной, – неожиданно ее голос стал безжизненным от пришедшей в голову мысли, – Ты думаешь…
«Она не выйдет, а я не могу войти…»
– Дэн, – в стене открылось окно, – Посмотри на меня.
Он отвернулся.
Но все же взглянул.
Увидел что‑то, напоминавшее маринованный зародыш, а не взрослую женщину. Руки и ноги, прижатые к телу, вопреки манжетам на запястьях и лодыжках, сжимающимся микротрубочкам, которые растягивали конечности по три раза на дню в безнадежной борьбе с атрофией и сокращением сухожилий. Сморщенное лицо с безволосым скальпом и миллионом углеродных волокон, торчавших из затылка – парящих, словно нимб вокруг головы.
– Только дело не в теле, – сказало нечто ее голосом, но губы на лице не разжались.
– Рона, почему ты…
– Ты называешь мое состояние переменой, но это не так, – произнес голос. – Небеса – это не будущее, а убежище для трусов. Естественный заповедник для тех, кто не может адаптироваться. Воображаемое исполнение желаний для странствующих голубей. Думаешь, я лучше тебя? Нет, Небеса – свалка для бесполезных аутсайдеров. Тебе здесь не место.
– Бесполезных? – Брюкс заморгал, потрясенный. – Рона, даже не вздумай…
– Я сбежала. Признала свое поражение много лет назад. Но ты… ты, может, и делаешь все по неправильной причине, и в процессе постоянно получаешь по зубам, но ты, по крайней мере, не сдался. Ты мог спрятаться вместе с нами, но вместо этого сидишь там, в реальном мире, без кнопки перезагрузки; в месте, которое не контролируешь, где какие‑то люди могут забрать работу всей твоей жизни, вывернуть ее наизнанку, и нет никакой возможности исправить то, что они сделали.
– Рона… что…
– Я знаю, Дэн. Зря ты все скрывал. Напрасно: у меня сеть побольше, чем у тебя, – Голос был нежным, добрым, но лицо сморщенного зародыша на экране по‑прежнему оставалось неподвижным. – Я все поняла, как только они установили карантин в Бриджпорте.
Я тогда даже хотела позвонить. Подумала, может, ты сдашься и придешь ко мне, но…
Гора врезалась Брюксу в затылок. Он стукнулся лбом о стену комнатки, отскочил, упал навзничь вместе со стулом и растянулся на палубе. В голове вспыхнула, пульсируя, красная галактика: на расстоянии световых лет в дверном проеме появился перевернутый силуэт гиганта.
Дэн заморгал, застонал и попытался сосредоточиться. Звезды потухли; рев в голове слегка утих, исполин усох до человеческих размеров. Его глубины были настолько черны, что почти сияли.
«Ракши Сенгупта, познакомься со стариной Брюксом».
Где‑то далеко компьютер надрывался голосом его покойной жены. Дэн попытался поднять руку к голове, но Сенгупта наступила на нее и склонилась к нему. В середине тела вспыхнула новая боль и прострелила руку.
– Я хочу чтобы ты кое‑что представил сучий ты таракашка, – пальцы Сенгупты танцевали и опускались над его головой.
«О, боже, нет, – отрешенно подумал Брюкс. – Только не ты еще…» Он не стал удерживать голову, а повернул ее набок и устремил взгляд в пространство. Ракши пнула его прямо в лицо и заставила смотреть на себя. Ее пальцы сжимались, переплетались и загибались назад так далеко, что он подумал, они сейчас сломаются.
– Хочу чтобы ты представил Христа на кресте…
Брюкс даже не удивился, когда начались спазмы.
Сенгупта склонилась над ним, наслаждаясь делом своих рук, но даже сейчас не могла посмотреть ему в глаза:
– О да я так ждала этого я так работала ради этого я так…
Звук: острый, короткий и громкий. Сенгупта тут же замолчала. Встала.
На ее левой груди расцвело темное пятно.
Ракши упала на Брюкса тряпичной куклой. Так они и лежали какое‑то мгновение – щека к щеке, как любовники во время медленного танца. Она закашлялась и попыталась подняться – растянулась сбоку от Дэна. Тускнеющие глаза то останавливались, то вновь блуждали и, наконец, замерли на какой‑то точке рядом с люком. Там стоял, словно статуя, Джим Мур, и в глазах его было столько печали, что, казалось, Брюкс и Сенгупта уже умерли.