Так вот почему старик нагло ведет себя. Перемена в его поведении стала видна именно после того разговора. Вот в чем дело-то. Сморчок знал многое о бывшем виноторговце и теперь, видимо, намеревался использовать положение. Ах, ты, вошь несчастная. Ну, погоди… Егор Саввич сумрачно, исподлобья смотрел на съежившегося Сморчка, на его тонкие темные руки, на сморщенное и тоже темное лицо, обрамленное седыми космами. И в чем только душа держится, а туда же, грозить. Для чего такие вот живут? Кому они нужны? Однако лучше пока с ним не ссориться, напакостить может. Вот пойдет и скажет Алексашке: Сыромолотов, мол, не тот, за кого себя выдает. Вот он кто на самом-то деле.
— Ладно, — уже миролюбивее заговорил Егор Саввич, — кто старое вспомнит, тому глаз вон.
— И я тоже говорю. Зачем нам ссориться? Мы еще друг другу сгодимся, — обрадованно подхватил Сморчок. — Ты мой благодетель, Егор Саввич, это я ведь очень даже понимаю.
Старший конюх подошел к шкафчику, достал графин и два стакана. Старик загоревшимися глазами следил за ним. Кадык, выпиравший острым бугром на его жилистой шее, судорожно задвигался. Налив в стаканы настойки, Сыромолотов один придвинул Сморчку.
— Пей, нето.
— Вот это дело, это по-христиански.
С обычной жадностью старик выпил, поискал, чем бы закусить, но на столе ничего не было, кроме тарелки с хлебом, прикрытым вышитой салфеткой. Отломил корочку, понюхал и отбросил.
— Забористая у тебя настоечка, Егор Саввич, аж до кости прохватывает. На чем настаиваешь?
— На разных травках. Сказывай, зачем шел. Деньги, небось, понадобились?
— Оно, конечно, и деньжат бы не мешало. Сам знаешь, какое у меня довольство.
Сморчок оглянулся по сторонам и наклонился к самому уху Сыромолотова.
— Федор Игнатьевич желает повидаться с тобой.
— Тс! — Егор Саввич тоже оглянулся и тоже шепотом: — Да он что, рехнулся? Тут дело такое, комсомольца убили, следователь вот из Златогорска приехал, а он, беспутная голова, свидания назначает.
— Это уж ты ему скажи, Егор Саввич. Я что, мне велено передать, а ты сам решай.
Сыромолотов задумался, глядя в окно. Сморчок украдкой переставил стаканы, заменив свой пустой на полный, и тихонько выпил.
— Где он? — не глядя на старика, спросил старший конюх.
— Да где ж ему быть? В зимовье у Сухого болота. Просил, чтоб сегодня ты побывал. Потому и торопился я, потому и днем пришел. А ты накричал на меня, рубаху вот порвал.
— Не пойду я. Нельзя сейчас.
— Как знаешь, Егор Саввич, как знаешь. Только Федор Игнатьевич ждать будет.
— Тише ты, неровен час, услышит кто.
— Молчу, молчу. Дозволь еще глоточек.
— Пей, — махнул рукой хозяин.
Сморчок трясущимися руками схватил графин, налил в стакан настойку, выпил и опять налил.
— Графинчик-то у тебя, Егор Саввич, вроде как бы волшебный: сколько ни пей, а в нем завсегда настоечка, — и после паузы: — Ежели не пойдешь, тогда мне придется. Надо же сказать человеку.
— Пойду. На вот, — Сыромолотов достал бумажник, перетянутый по середине резинкой, открыл и бросил на стол червонец. Сморчок, как кошка мышь, схватил бумажку, и она исчезла где-то в складках его одежды.
— Ну, я пойду, стало быть, Егор Саввич, — заторопился старик. — Ты не тревожься, я огородами, никто и не углядит.
Выпив налитое заблаговременно вино, Сморчок ушел. Сыромолотов посмотрел ему вслед и недобро усмехнулся.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
В сумерках Егор Саввич вышел из дому. Одет он был легко, по-походному: штаны, заправленные в сапоги, рубаха навыпуск и пиджак. За плечами туго набитый мешок, в руке посох. Постоял на крыльце, прислушиваясь к звукам с улицы и, перейдя двор, открыл калитку в огород. Потревоженная, залаяла собака.
— Цыц, окаянная! — зло прошипел хозяин.
На западе еще догорала узкая полоска закатной зари. На ее фоне слабо рисовалась цепь далеких горных вершин. В темном небе замерцали бледные звезды. После жаркого дня земля еще не остыла, и вечер не принес прохлады. Сильно пахло укропом и полынью. Ночи стояли сейчас короткие: померкнет закат на западе, а через час-другой засветлеет восток. В распоряжении Сыромолотова было немного времени. Он быстро пересек огород, перелез невысокую изгородь из жердей и оказался у самого берега Черемуховки. Засыпающая река тихо плескала мелкой волной, отражая дрожащие звезды.