Герда внимательно разглядывала каждого. С некоторыми она сталкивалась в катакомбах, но имён не знала. Они не заглядывали под её капюшон и не ждали увидеть здесь невесту своего несостоявшегося короля. Она столько делила с ними кров и пищу, считала себя одной из них, и вот теперь безучастно глазела на их казнь.
А что делать? Броситься на Лучезарных? Это ничего для осуждённых не изменит. Она только ухудшит своё положение и подставит Олафа. За прошедшие недели Герда успела проникнуться к нему симпатией.
Осуждённых вереницей поднимали на эшафот и привязывали к столбам.
– Их душат перед тем, как поджечь костёр. Такое вот милосердие, – шепнул на ухо Олаф.
– Они не мучаются от ожогов? – задумчиво хмыкнула Герда. – А с Утренним Всадником было так же? Среди бунтовщиков о нём ходят легенды.
– Лорд Веломри тоже рассказывал о нём со смесью восхищения и ненависти, а он очень скуп на эмоции. Уж если кто и якшался с потусторонними силами и только носил маску человека – это Утренний Всадник, – Олаф попытался изобразить интонацию Белого Палача. – Утренний Всадник взошёл на костёр один с развязанными руками. А когда подожгли хворост, в небесах разверзлась Червоточина и забрала его.
Герда не сдержала восхищённый вздох. Воображение живописало яркие картины. Николас с умиротворённым выражением лица, которое бывало у него только во сне, добровольно поднимался на эшафот, чтобы спасти всех измученных и обречённых. В небе вспыхивали огни Червоточины: красная полоса, зелёная, синяя. К костру спускалась лестница, переливающаяся чуждой даже Сумеречникам, демонам и духам магией. Справа и слева от каждой ступени за ним следили будто высеченные из огня лица. Живые, но слишком совершенные, чтобы принадлежать людям. Они звали Николаса, и он уходил в прекрасное далёко, где будет жить в счастливой безмятежности.
Смогла бы Герда его отпустить, отказаться от своей любви, чтобы Николас жил и был счастлив? О, да! Но от неё ничего не зависело, даже если бы она дала ту дурацкую клятву, которой добивался Флавио.
Ледяной взгляд скользнул по ней, губы последнего осуждённого скривились в злорадной ухмылке. Флавио. Он явно узнал её несмотря на то, что она скрывала лицо глубоким капюшоном. Всё-таки Герда сделала то, чего он добивался – присоединилась к Лучезарным.
Хотя близким для неё стал разве что Олаф. Казалось, что они знакомы давно, целую жизнь, почти так же, как с Николасом, Финистом и Ноэлем. Будто они все часть большой семьи, которая не в силах разорвать родственные узы, даже оказавшись по разные стороны баррикад.
– Хочешь, уйдём? – заметил её напряжение Олаф. – Тебе не обязательно смотреть. Это пустая условность.
– Нет, – ответила Герда отрешённо. – Я хочу видеть.
Флавио встал у столба молча и позволил себя связать. В его глазах плескались шальная радость и смертельный ужас, словно он постиг тайну мироздания. К Флавио подошёл высокий стражник в голубом плаще и заслонил от взгляда Герды своей мощной фигурой.
Забили храмовые колокола. Как только звон стих, глашатаи зачитали длинный список приговоров. Осуждённые отвечали смиренным молчанием мертвецов, их ауры погасли. Герда даже не успела заметить, как палачи их задушили.
Лучезарные взяли факелы и принялись обходить эшафот, поджигая хворост со всех сторон. В небо, угрюмо грая, поднялась стая ворон и закрыла солнце, будто наступило затмение. Суеверные неодарённые испуганно жались друг к другу, дрожали и ахали.
Герда же вглядывалась в языки пламени и прислушивалась к треску костра. Вместе с задушенными бунтовщиками в нём сгорала её прошлая жизнь: дом, родители, друзья. Лишь одно лицо не отпускало, лишь один образ не стирался из памяти, лишь одно имя набатом билось в ушах. Николас. Мой Николас!
Олаф сжал её ладонь и поднял взгляд к небу. Воронья стая полетела прочь, возвращая миру солнце. Костёр горел ещё долго, но люди уже начали расходиться, теряя интерес к однообразному зрелищу. Растаскивать кости колдунов на амулеты и сувениры не позволяли дежурившие на площади стражники.
Олаф встал и подал Герде руку. Арнингхэм последовал за ними.
– Какая смелая у тебя ученица. Или жестокая? Иные новобранцы в её возрасте в обморок от таких зрелищ падают, – подозрительно щурился он.