– Как вы? Не думала, что загляните ко мне до приёма, – поприветствовала его Герда.
– Освободился раньше, – одарил Олаф её сияющей улыбкой. – Всё готово в лучшем виде, даже сам поверить не могу.
– Поздравляю! Я… я скучала.
– Правда? А мне говорили, тебя развлекал Арнингхэм, – заметил Олаф, опускаясь на стул напротив.
– Не то, чтобы мне нравилось его общество, просто отказ выглядел бы неучтивым. Я поступила неправильно?
– Зависит от того, о чём вы говорили.
– Он показывал мне дворец, рассказывал его историю. Хвалился, что провёл более трёх дюжин дуэлей и не проиграл ни одной.
– Да, он это любит, – кивнул Олаф.
– Я думала, Кодекс запрещает дуэли.
– Запрещает. Но если ты обладаешь влиянием в ордене, то на «мелкие шалости» закрывают глаза.
– А вы?
– Никогда этим не интересовался. Арнингхэм плохо ко мне относится в том числе и поэтому.
– Ну-у-у, Сумеречники тоже не жалуют дуэли… Насколько я поняла из слов Флавио.
– Зато они любят нападать исподтишка, – хмыкнул Олаф.
– Кажется, Арнингхэм меня в чём-то подозревает. Хотя я не делала ничего запретного, и стражники всегда были рядом.
А что, если он обо всём догадался и играет с ней, как кошка с мышкой? Зачем? Чтобы в подходящий момент нанести Олафу сокрушительный удар?
– Ему не понравилось, что я не заставил тебя давать показания на суде и не подверг глубокому чтению при свидетелях, – сознался тот. – Мне так хотелось тебе помочь, что я пошёл на риск. Соврал, что прочитал тебя сам и не нашёл ничего подозрительного. Теперь у нас обоих могут быть проблемы, но они решатся, если ты позволишь себя прочитать.
Герда глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.
– Нет. Не хочу, чтобы в моём прошлом копались и вытаскивали наружу всё, что мне бы хотелось навсегда похоронить. Я сгорю со стыда и не смогу смотреть никому в глаза, если это произойдёт.
– Неужели там что-то настолько ужасное? – нахмурил он брови.
– Настолько, а может и хуже, – она сиротливо сжалась. – Пожалуйста, не позволяйте никому меня читать! Это… это может утянуть нас обоих на дно. Только не спрашивайте. Не спрашивайте!
По её лицу хлынули слёзы, словно прорвало плотину. Сокрушительный поток сметал все возводимые рассудком преграды. Плечи вздрагивали от всхлипов, щёки щипало, становилось трудно дышать. Боль заволакивала всё существо.
Вероятно, Николаса она не встретит больше никогда, вероятно, его уже нет в живых. Если Лучезарные узнают, что Герда его жена, что любит его до сих пор и не готова предать, то она вместе с добрым, ни в чём неповинным Олафом отправится на эшафот.
Он подскочил, обхватил её руками и принялся укачивать, как младенца.
– Ну что же ты. Не плачь, а хотя плачь. Я же видел, как тебе этого хотелось, но ты себя сдерживала. Может, я действительно слабак, но считаю, что в такие моменты лучше не думать, как ты будешь выглядеть в чужих глазах. Плачь, если тебе станет легче.
– Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… – всхлипывала она. – Я не хочу, чтобы вы пострадали.
– Всё будет хорошо. Если меня понизят, я исполню свою мечту и поселюсь в маленьком захолустном городишке подальше от политических интриг и дрязг. Лучше подумай о себе. Скажи, что там такого ужасного, и я придумаю, как это замять.
– Я… не могу. Нет! Просто не позволяйте никому меня читать. Это… это убьёт меня.
– Гр-р-р! Хорошо, сделаю всё, что смогу. Но почему-то чутьё подсказывает мне, что в твоём прошлом всё очень пристойно и безобидно.
Олаф поднял её на руки и уложил на кровать. Приступ истерики втянул из неё все силы: отчаяние исполосовало душу на мелкие лоскуты, и внутри осталась лишь глухая пустота. Призрак Николаса стоял перед глазами. Олаф всё это время сидел рядом и молча гладил её по голове.
Прошло время, прежде чем её перестали душить всхлипывания. Сквозь слипшиеся ресницы Герда вгляделась в чистые голубые глаза Олафа. Искренняя улыбка успокаивала лучше, чем любое чудодейственное зелье. Он словно говорил без слов: я та соломинка, за которую можно удержаться в этом урагане. Как же совестно его обманывать!
– Отпустите меня, – хриплым голосом прошептала Герда. – Позвольте уехать. Тогда ни у меня, ни у вас не будет неприятностей. Я не могу сказать правду. Ни вам, ни кому бы то ни было ещё. Для меня это равносильно смерти.