Тревогу он ощутил, ещё когда играл с Гилли Ду на заднем дворе таверны. Лис так и не стал ручным: постоянно то исчезал на несколько дней, то возвращался и неистово натирал сапоги Николаса своей шерстью, ластился и требовал внимания. Собака с душой кошки.
В таверну зашёл демон. А может, и не демон, а что похуже, уж очень насыщено его аура переливалась белым, красным и чёрным. В ноздри бил запах дыма и рома, хотя дверь была плотно затворена.
Николас поспешил в зал, но стоило шагнуть через порог и окунуться в полумрак чадящих свечей, как его остановил Дрейк.
– Опаздываешь! Со зверушкой заигрался? Стиффен уже ждёт.
Николас хотел отстранить Дрейка. Демон среди людей. Отвести опасность куда важнее, чем продолжать опостылевшее представление.
Будто повинуясь его воле, толпа расступилась. Демон вскинул чёрную голову, покрытую толстым слоем муки, которая отнюдь не делала его похожим на человека. Из-под широкополой шляпы свисали покрытые коричневой охрой косицы. Красные глаза сверкнули, на толстых губах обозначилась торжествующая улыбка.
Но стоило Николасу податься к нему, как он исчез. Даже аура истаяла! Испугался?
– Да что с тобой сегодня? Идём, – Дрейк развернул Николаса к подсобке и подтолкнул в спину. – Живее! Или мне сказать, что ты заболел?
Тот качнул головой и пошёл переодеваться. Через минуту он уже стоял напротив Стиффена. Они обменялись первыми ударами. Нельзя подыгрывать сильно, иначе его раскроют, но и позволять новичку ошибаться тоже не стоит. Это как танец, в котором он вынужден вести за собой и предупреждать все промахи, чтобы вытянуть слабого партнёра.
По затылку скользнул знакомый взгляд. Сердце снова ёкнуло. Нет, на этот раз не демон. Лучезарный, пускай он сменил плащ на неприметный серый, а ауру скрыл амулетом Кишно. Они встречались давно, казалось даже, не в этой жизни, но его образ не шёл из головы. Хотя с чего бы? В отличие от Белого Палача этот уравновешенный и мягкий парень Николаса не преследовал и не пытался уничтожить всё, что ему дорого. Наоборот, хотел дружить, хотя дружба в их положении была непозволительной роскошью. Вот если бы они родились на пару поколений раньше, то наверняка стали бы компаньонами.
Олаф, Олаф Харальдссон, кажется, так его звали. Сейчас он следил за боем так же пристально, как за представлением в цирке Герадер шесть лет назад. Николас выступал на канате. Олаф жадно ловил каждое его движение, будто знал его тайну. Нет, не про его происхождение и дар, а про что-то более древнее и зловещее, чего не помнил сам Николас, и что пугало его до беспамятства.
Вот оно! То чудо, которого он ждал все эти одинокие месяцы после смерти Герды. Сердце колотилось от предвкушения.
Николас отвлёкся и пропустил удар. Несмотря на неопытность и неуклюжесть, Стиффен воспользовался замешательством противника и застал его врасплох. Публика воодушевлённо подалась вперёд. Неужели их любимца, не проигравшего ни одного боя, победит совсем зелёный кузнец?
Бой закончился ровно тогда, когда пожелал Бонг. Николас незаметно подставился под удар и рухнул на пол безобразной кучей. Зрители затаили дыхание и смотрели на него с недоверием.
А вот в кристально голубых глазах Олафа отражалось сожаление и даже разочарование. Он резко говорил с Бонгом и вёл себя так легкомысленно, будто собирался открыться публике. Учитывая, как каледонцы относились к Лучезарным, столкновения не миновать.
Несмотря на силу дара со столькими противниками мыслечтец не справился бы, но если ему причинят вред, то всем – Бонгу, бойцам, завсегдатаям и даже просто соседям – придётся несладко. Лучезарные здесь камня на камне не оставят. Нельзя этого допустить!
А что, если Олаф специально их провоцировал? А, была не была! Всё равно деваться уже некуда.
Бонг оставил Николаса наедине с Олафом без особого удовольствия и следил издалека, забросив остальные дела.
Как и прежде, Олаф казался неправдоподобно дружелюбным, хотя его обида отнюдь не выглядела наигранной. Что происходит? Они будто играли в словесную игру. Каждый из собеседников знал, что другой не до конца откровенен, но уличать друг друга во лжи не позволяли правила. Как и открыться друг другу. Цепи из тревожных предчувствий сковывали изнутри. А так хотелось сознаться! Почему Олаф ощущался родней и ближе, чем иные Сумеречники?