Олаф качнул головой:
– Ай, как всегда попадаются одни жулики. Бестолковые, трусливые, хвастливые и лживые. Они даже гундигардские языки не понимают, а я не хочу копаться в головах дикарей.
Он принялся с любопытством вертеть Пернатого змея в руках и изучать узоры на его теле.
– Тяжело, наверное, постоянно слышать чужие мысли, – ответил Николас.
– Мы учимся от них закрываться в раннем детстве, иначе быстро сошли бы с ума. Да, мыслечтение помогает избежать обмана во время поисков проводника, к примеру. Но в головах людей столько всякой дряни, никак не связанной с верой и даже преступлениями, что знать её нам вовсе ни к чему.
Олафу было неловко сознаваться в своих неудачах перед Николасом. С Гердой он вёл себя куда более расслабленно в то время, как Николас, наоборот, огрызался на каждую её попытку посочувствовать и даже просто понять. Но перед Олафом он будто бы невольно раскрывался, хотя они всё равно оставались по разные стороны баррикад.
– Если хочешь, бери его себе, – Николас заметил интерес Лучезарного к идолу. – Он принесёт тебе удачу. Уверен, проводник отыщется в ближайшие дни. А мне этот строгий судья и сторож куда нужнее.
Он протянул верёвку под мышками Совы и привязал его к изножью кровати. Благодарно улыбаясь, Олаф сделал то же с Пернатым змеем.
Герда наблюдала за ними с недоумением. Почему Олаф не заинтересовался судьёй-Совой, в которого превращался в видении Флавио? Не удостоил его даже взглядом, а ведь он подходил Лучезарному куда больше, чем разнузданный Пернатый змей. И почему Николас, наоборот, не испугался судьи, как Флавио, и сделал его своим сторожем? В их странном ритуале всё должно быть наоборот!
– Видели проповедника? – спросил Олаф.
– Только барыгу, который торговал прощением от имени Пресветлого, – сознался Николас.
– Серьёзно? Эк они распоясались после того, как совет ордена перенесли в Эскендерию, – возмутился Лучезарный. – Я напишу лорду Веломри. Он найдёт на них управу.
Они сели за стол, на котором уже дымился суп из моллюсков и стояло большое общее блюдо с гребешками в раковинах. Николас с видимым усилием зачерпнул ложку и проглотил, скрывая отвращение.
– Не любишь дары моря? – снисходительно улыбнулся Олаф. – Попробуй печёную форель, она вкуснее.
Николас придвинул себе тарелку с рыбой, обложенной кусочками лимона и кольцами фиолетового лука. Дело пошло куда бодрее.
– Очень странно для жителя рыболовецкого Дорнаха, не находишь? – продолжал выспрашивать его Лучезарный.
– Я же не из рыбацкой семьи, к тому же, все люди разные. Знавал я рыбаков, которые предпочитали хлеб и репу, – пожал он плечами, стараясь не вдаваться в подробности.
– А что ты любишь? Я передам повару.
– Острое и пряное, красное мясо, – после небольшой паузы ответил Николас.
– Как охотник. Тебе подходит, – хмыкнул Олаф. – Наши книжники разрабатывают теорию, что по вкусу можно определить некоторые черты характера. Выделяют несколько типажей в зависимости от того, какую еду человек предпочитает. Мясо с приправами, особенно дичь, любят охотники. Они атлетично сложены, в меру агрессивны и отважны, но могут быть вспыльчивыми и нетерпеливыми. Вся их жизнь – движение.
– От рождения к смерти? – хмыкнул Николас. – А какой типаж у тебя?
– Не очень хороший. Любовь к сладкому в ордене порицается. Это признак изнеженности, капризности и слабости, – ответил Олаф.
– Ты не слабый, а мягкий, – возразила Герда. – Это разные вещи. Уверена, у каждого типажа есть достоинства наряду с недостатками. И мягкость вовсе не относится к последним. Она делает тебя более деликатным, дипломатичным, гибким, способным к компромиссам и прощению. Многим «стальным» охотникам этих качеств недостаёт.
Она выразительно посмотрела на Николаса, тот ответил ей тем же.
Олаф усмехнулся:
– Теперь я понимаю, отчего ты смущаешься, когда тебе делают комплименты. Но ты права. В мире нет однозначных вещей. И у Сумеречников, и у Лучезарных есть свои достоинства и недостатки. Без того и другого мы были бы не людьми, а безликими абсолютами вроде света и тьмы. Не согласна?