– Что они решили? – спросил Олаф.
– Что Морти такой же человек, как и они, а не демон, – хохотнул Идоу. – Не обращайте внимания, больше проверок не будет.
Он отвёл гостей к свободному месту на циновках. Женщина, чьи бёдра были обвязаны цветастым покрывалом, а полная грудь с огромными сосками обнажена, подала им миски с едой. Остальные женщины оказались одеты так же нескромно.
– Как им не холодно? – Герда поёжилась и плотнее закуталась в плащ.
– У них горячая кровь, – с ухмылкой наблюдая за её смущением, ответил Николас. – К тому же, от костра идёт сильный жар. И они наверняка осушили несколько кувшинов местного вина или эля.
Олаф тоже выглядел слегка обескураженным. Николасу же вид дикарок не мешал. Во время странствий ему и не с таким сталкиваться приходилось. Впрочем, нужно изображать из себя простака. Или нет. Олаф уже явно оценил его осведомлённость. Это будет выглядеть натужно и подозрительно.
Лепёшки лежали в общем блюде. Сидевший рядом мужчина вручил гостям кружки с напитком.
– Это что-то вроде вашего вина, только из кактусов, – объяснил Идоу. – По крайней мере, настроение поднимает не хуже, чем напиток из винограда.
Он залпом опустошил кружку, вытер рот рукавом и попросил ещё. Сосед-шилайю засмеялся и похлопал его по плечу.
– Вот, слышали? – сказал Николас, с любопытством изучая полупрозрачный светло-зелёный напиток. – Местное вино из кактусов, – глотнул и тут же зашипел, аж слёзы из глаз пошли: – Крепкое, зараза!
– Спасибо за дегустацию, – рассмеялся Олаф и тоже пригубил напиток. – Только смотри, не бери на себя слишком много обязанностей, а то я даже всеми богатствами ордена с тобой не расплачусь. Если ты выживешь, естественно.
Николас скорчил страшную рожицу. Они продолжили смеяться, пока Герда скучала и наблюдала за происходящим с тоской.
Стемнело. На небе зажглись яркие, но непохожие на северные рисунки. Умирающая луна походила на кусок изъеденного мышами сыра. Ветер стих, воздух стоял густой и томный. Цикады мелодично стрекотали в траве, лягушки квакали в прудах, птицы чирикали надсадно.
Олаф продолжал мучиться из-за того, что есть приходилось руками, но в целом праздничный ужин оказался сносным. Особенно вкусными были приправы.
Между дикарями шла неспешная беседа. Старая, похожая но сморщенную сливу, женщина громко что-то рассказывала. Молодёжь слушала её, затаив дыхание. Взрослые вполголоса, чтобы не мешать ей, обсуждали свои проблемы. Гостям, которые не понимали ни слова, оставалось только молчать.
Все звуки стихли. К костру вышли мужчины с барабанами, рожками, волынками и большим деревянным инструментом, наподобие стола, сложенного из длинных узких брусьев. По нему били маленькими молоточками, и он издавал разные звуки от высоких до низких. Такого даже в Золотом Дюарле не видели. Пускай бы Сумеречники возили королю Орлену гундигардские специи и диковинки. Они куда безопаснее, чем пленённые демоницы, а волшебства в них ничуть не меньше! Повара и музыканты в богатых домах руки бы оторвали за одну возможность удивить пресыщенных господ.
Идоу взял гитару и вышел в центр.
– Сейчас вы её услышите. Ту самую песню, – азартно заявил он и ударил по струнам.
Остальные музыканты подхватили мелодию. Идоу запел низким, вибрирующим голосом. Слова проникали под кожу, песня становилась отражением собственных мыслей, страхов и боли, как будто Николас был её главным героем.
«Я стою на перекрёстке,
Я промок – льёт дождь,
А звук гитары уже не так сладок.
Я протягиваю руку,
А люди проходят мимо,
Они меня не знают.
Моя музыка больше им не слышна.
Солнце садится и восходит,
Я смотрю на восход и закат.
Но милостыни не жду -
Ведь Бог не услышит меня.
Я запутался и тону.
Не зная ласки твоей.
Лети, голубка,
Скажи моим братьям,
О тоскливой трясине,
Которая уже ждет.