– Подчиняются простые люди, которые привыкли, что за них другие думают. Так что не прибедняйся, ты не из простых, – не поверил ему Олаф.
Николас отчаялся его разубеждать и предпочёл лежать молча.
– Тебе не кажется, что мы занимаемся глупостями? – Олаф не хотел заканчивать разговор. – Ничего важного не узнали, с серьёзными трудностями не сталкивались, и сильнее я себя не чувствую.
– Пф-ф-ф! – фыркнул Николас. – Хотя я мысли не читаю, но уверен, что после сегодняшнего Герда тебе скажет, что ты стал намного твёрже и даже ей не стесняешься возражать.
– Это всё из-за Идоу. Не думал, что кто-то сможет так вывести меня из себя. Он же издевается и ищет, как от работы отлынить.
– Рабство портит людей. Хотя мне кажется, Идоу уже родился плутом. Но он хорошо разбавляет наше чинное общество.
– Ой ли! Я себя здесь чувствую не рыцарем грозного ордена Лучезарных на важном задании, а мальчишкой на увеселительной прогулке. Танцую с полуголыми дикарками, охочусь на слонов, дерусь подушками и фехтую ради забавы.
Николас с трудом сдержал хохот.
– Успокаивай себя тем, что в эти глупости тебя впутываю я. Я, который только и делает, что развлекает толпу и развлекается сам.
– Это ещё хуже. Получается, что я иду у тебя на поводу.
– А ты не иди. Осаживай меня, говори нет, как ты говоришь Герде.
– И ты меня послушаешь?
– По крайней мере, ты попытаешься, – снисходительно улыбнулся Николас. – А вообще здесь здорово.
Он снова уставился в южное звёздное небо, совсем другое, чем на севере. Названий многих рисунков он не знал, хотя в детстве Риана заставляла заучивать наизусть легенды, которые были с ними связаны. Идоу прав, только вдали от дома понимаешь, насколько огромен мир и сколького ты, повидавший и изучивший многое, не знаешь и даже не предполагаешь. Есть в этой таинственной непредсказуемости своеобразная прелесть. Она делает жизнь хоть немного сносной.
– Здесь я впервые почувствовал себя, как дома. А на Авалоре, даже когда навещал могилу отца, всё казалось мне чужим и неправильным.
Удивительно, но с врагом делиться переживаниями получалось лучше, чем даже с друзьями. Вот только главного Олаф не знал.
– Я понимаю, о чём ты. Не думаю, что мне было бы уютно, вернись я в родной Вижборг или даже в Констани. Но сейчас я чувствую так же, как ты. Не место тому причиной, а люди, которые меня окружают. За четверть века в ордене я не встретил никого роднее и ближе вас.
Николас развернулся к нему всем телом. Они долго смотрели друг другу в глаза, словно в них отражалась общая тоска.
«Ты и я – мы одно. Всегда были, есть и будем. Сколько ни бежать от этого, сколько ни отрицать, это не изменится. Если что и нужно признать, прямо сейчас, незамедлительно, то наше родство. Пускай даже не по крови, а по духу».
Они одновременно протянули друг к другу руки. Пальцы почти соприкасались, между ними пробегали искры. Ауры входили в резонанс. Николас осознавал опасность, но отнять руку не получалось, настолько притягательна была эта сила. Будто захлёстывало волной, и он поднимался в небо на огромных крыльях. Невероятно лёгкий и беззаботный, он летел туда, куда звали холодные звёзды.
«Давай останемся так навсегда. И пусть весь мир катится в бездну!»
– Господа, если вы так заняты беседой, то я готов уступить вам своё дежурство, – прервал их Идоу.
Они оба вздрогнули, отгоняя пленительный морок, и опустили руки.
– Ну, уж нет! Дежурь, а мы будем спать. И не проси Морти занять твоё место, – рыкнул Олаф и улёгся на землю, плотно завернувшись в плащ.
Глава 39. Мальчик, который не хотел взрослеть
1572 г. от заселения Мунгарда, саванны Фехильбекии, Гундигард
Николас решил вздремнуть хотя бы пару часов, чтобы не быть завтра обузой. Стоило только закрыть глаза, как Идоу разбудил его, коснувшись плеча, и сам улёгся спать.
Николас подбросил дров в затухающий костёр и, всё ещё кемаря, прислушался к темноте. Чутьё молчало, а голоса животных, птиц и насекомых не тревожили. Над саванной разгорался рассвет: дымчатыми полосами, рыжим пламенем, смешенными с синевой неба и чёрными силуэтами баобабов. Хор птиц торжественно приветствовал солнце.