– Как будем выбираться отсюда, проводник? – спросил тем временем Олаф.
– Западная тропа свободна. Мтетве её боятся не из-за болот, – ответил Идоу. Он аккуратно наносил приготовленное Гердой снадобье на раны матросов. – До храма отсюда день пути. Я покажу. Зайти в него смогут только старые души – то есть вы трое. Остальные пускай ждут здесь.
– Замечательно. В случае нападения они останутся без защиты! – запротестовал Олаф.
– Со всем уважением, но мы в состоянии позаботиться о себе, – снова отвлёкся от хозяйственных забот Оуэн. – К тому же, раненым нужен отдых. За время вашего отсутствия мы смастерим плоты, на которых быстро сплавимся к кораблю.
– На реке мы будем отличной мишенью, – задумчиво качнул головой Олаф.
– Мы сделаем деревянные щиты. Их оружие примитивное, дальнобойность слабая, сила удара никакая. Даже такую нехитрую защиту они не одолеют, – настаивал Оуэн. – Мы же матросы, а не беззубые щенки. Знаете, сколько штормов, нападений пиратов и коварных рифов у нас за плечами? Что нам шайка безумных дикарей? Одолеем их не силой, так смекалкой. Правда, парни?
– Да! – поддержали его матросы дружным хором. – Мы парни хоть куда! Полагайтесь на нас всегда!
Они затянули залихватскую песню о неунывающем юнге, променявшем богатый дом на раздольную морскую жизнь. Он прожил долгую, полную приключений жизнь, нашёл свою могилу в морской пучине и не пожалел о своём выборе, даже когда повстречал убитую горем мать на Тихом берегу.
Идоу не стал отвлекаться от раненых, чтобы подыграть матросам. Да и гитара выглядела настолько повреждённой от дротиков, что казалось, использовать её по назначению уже невозможно.
– Что ж, раз вы сами этого хотите, не буду настаивать, – сдался Олаф.
Николас старался не смотреть на Оуэна дольше необходимого, тот будто избегал его взгляда. Нет, он ничем себя не выдавал, и всё же по хребту крался могильный холод. Так чутьё подсказывало, что нельзя поворачиваться к Оуэну спиной.
Если Олаф так ему дорог, зачем гнать его по топкой тропе в проклятый храм? Может, там ловушка? Хотя Идоу уверяет, что туда идти можно. А что, если опасность угрожает не им, а матросам, которые остаются вместе с бездушником? Или они все заражены, как говорила Герда?
Если намекнуть Олафу о своих подозрениях, Оуэн может его выдать и всё отрицать. Доказательств-то никаких, кроме пары косых взглядов, намёков Идоу и заговора Предвестников, в который Олаф не верил. Придётся ждать и снова терпеть муки совести.
– На ночь мы переберёмся в дома. Может, от холода они не защитят, но от зверей уберечь должны, – предложил Олаф, изучая мощные грубоватые постройки с обвалившимися крышами.
– Только если хотите спать с мертвецами, – бросил загадочную фразу Идоу.
– Очередное суеверие? – нахмурил брови Олаф.
– И да, и нет. Если охотники сжигали мертвецов на кострах и развеивали прах по ветру, то землепашцы, которые обитали в этих домах, закапывали своих почивших родственников в подпол, чтобы всегда быть рядом с ними. Зная, как предвзято вы относитесь к смерти, я решил предупредить заранее.
– Ладно, у костра у всех на виду спать теплее и безопаснее, – решил Олаф.
***
Оуэн уговорил Олафа не дежурить, потому что им предстоял трудный путь на следующий день. С первыми проблесками зари под дружный хор птиц они позавтракали. Двое раненых уже пришли в себя и выглядели вполне бодрыми, ещё двоих зацепило сильнее и всё ещё лихорадило. Идоу велел поить их приготовленным Гердой снадобьем и заверил, что через пару дней они поправятся.
На исходе сумерек они выломали жерди, чтобы проверять тропу, и отправились к храму. Увидев стоявшую в бочагах мутную болотную воду, Гилли Ду напрочь отказался идти вместе с ними и забился в подпол разваленного дома. Путешественники махнули на него рукой. Если что, матросы знают, что он свой и не тронут, даже если он будет воровать у них припасы.
Олаф шагал за Идоу. Последний нёс на спине гитару, с которой не захотел расставаться несмотря на всеобщее недоумение. Потом Герда, Николас, как всегда, замыкал. Ступать приходилось след в след, чтобы не угодить в трясину. От гнилостного запаха к горлу подступала дурнота, над головами вились полчища мух. Солнце поднималось всё выше и начинало припекать. Довершали неприятную картину кишащие в бочагах клубки чёрных змей. Герда вздрагивала каждый раз, когда они шипели.