Олаф удивлённо на неё вытаращился. Николас усмехнулся в кулак. Унаследованную от деда непримиримую сторону Герда показывала, только когда наступали на её любимую мозоль.
– Ладно-ладно, – Олаф обезоружено поднял руки. – После убогих каменных деревень и жилищ-склепов это храм выглядит, как шедевр. Даже не верится, что их строили одни и те же люди.
– Мне кажется, что тогда люди были не глупее нас и хотели сделать это место особенным, – снова возразила Герда.
– Да, здесь они превзошли себя, – примирительно улыбнулся Олаф.
Устав слушать их споры, Николас первым заглянул внутрь. Если храм заражён Мраком, то мыслечтецам может грозить опасность.
Вопреки ожиданиям за потрескавшимися от времени стенами из песчаника угрозы не чувствовалось. Воздух был спёртый и затхлый, в тёмных углах лежали покрытые паутиной скелеты. Да здесь как будто ураган прошёлся! Пол измазан в каменной крошке, надо было смотреть под ноги, чтобы не споткнуться об обломки камней.
– Заходите, не стойте на пороге – плохая примета! – позвал товарищей Николас, пока они ещё не разругались в пух и прах.
– Ещё один любитель суеверий! – первым вошёл Олаф и недовольно скривился. – И где же тот исток веры, к которому совершают паломничество все наши Магистры?
Герда входила медленно, с опаской оглядываясь по сторонам, словно ждала, что из тёмного угла на её что-нибудь набросится. Николас указал в сторону лежавших у алтарной чаши скелетов.
– Мне кажется, ты ищешь это.
Он опустился возле одного из мертвецов на колени и снял с его шеи серебряный медальон Сумеречников.
– Судя по остаткам одежды и украшений, они не такие старые и явно не из Гундигарда.
– Наверное, это погибшая экспедиция Сумеречников. Здесь они подхватили неизвестную болезнь, оправились от которой лишь трое. После возвращения в Мунгард они основали наш орден, – ответил Олаф.
– Сомневаюсь, что они умерли от болезни. Кто-то хорошенько приложил их об стены: у них кости сломаны.
– Не может быть! – Олаф сел на корточки рядом и тоже стал присматриваться. – Может, их после смерти разметало чёрным гулом?
– Идоу говорил, что гул влияет только на разум.
– Но мы же слышали, как он валил деревья!
– Возможно, нам это только казалось. Почему выжившие товарищи их не похоронили и позволили свершиться такому святотатству? У нас в армии даже погибших на поле брани старались забрать и отдать последние почести, – задавал Николас неудобные вопросы. Рисковал, но терпеть дольше не получалось. – Если допустить, что выжившим пришлось от чего-то спасаться, то почему тела не похоронили следующие экспедиции Лучезарных? Или у вас в ордене принято оставлять скелеты на алтарях?
– Эй, полегче! Не ты тут судья, а я! – возмутился Олаф. – Эти останки могут быть заразны.
– Тем более, нужно было сразу их сжечь, а не позволять заразе распространяться, – настаивал Николас.
– Значит, это какой-то знак. Символ. Иногда мы выставляем тела казнённых напоказ. Это нужно для устрашения врагов. Благодаря этому удаётся избежать многих смертей.
Так и распирало рассказать, как его обожаемый лорд Веломри отказывался отдавать скорбящим родственникам прах Утреннего Всадника. Сомнительно, что он делал это для устрашения или во избежание новых смертей, а не из мелочной мести.
– Кого вы устрашаете в заброшенном храме, куда никто, кроме вас самих не ходит?
– Не знаю. Мне ничего об этом не рассказывали. Говорили только, что на месте я пойму то, что мне нужно. Отыщу себя здесь. И каждый, кто пойдёт со мной, тоже, – расплывчато ответил Олаф.
– Погоди! Только не говори, что о финальной цели путешествия ты знаешь ровно столько же, – зажал его в угол Николас, мстя за все допросы с пристрастием.
– Ну и что? Это тоже испытание. Испытание веры. Чтобы хорошо усвоить знания, нужно искать свои собственные ответы, которые никто другой не подскажет. Так учил меня лорд Веломри, – оправдывался Олаф.