В путь они выдвинулись на рассвете сразу после завтрака. Погода стояла солнечная и ясная, хотя ливень мог начаться совершенно неожиданно. Призывая его, лягушки надрывно квакали в бочагах. Без происшествий путники добрались до поляны, где расстались с Идоу. Там они остановились перекусить, хоть и присесть было негде.
– Ну что, дадите мне по серебрянику? – весело спросил Олаф. – Я всё верну сторицей.
Герда с Николасом вытряхнули из висевших на поясе мешочков-кошельков по монетке и положили на ладонь Олафу к ещё одному серебрянику от него самого.
– Это называется следственный эксперимент. Проверим, как работает местное колдовство, – он расковырял болотную жижу палкой, сложил в ямку монеты и закопал их. – Теперь волшебные слова.
Олаф вознёс руки в подобострастном жесте, но на колени опускаться не стал. Второй раз купаться в грязи не хотелось.
– Луи! Лиу! Лиу!
Николас пнул его локтем в бок.
– Прекрати придуриваться. Мы тебе деньги давали не для этого. Да и не к лицу будущему Магистру такое ребячество.
– О, значит, только тебе можно куролесить, как великовозрастному ребёнку? – Олаф потёр ушибленное место.
– Так я же никто. Что с меня, циркача и солдата удачи, взять?
– Вот водружу на твою буйную головушку корону Авалора и будешь ты править вместе со мной как всамделишный лорд Комри.
– Нет, спасибо. Лучше сразу на костёр. Готов признаться, что ел младенцев и наводил порчу на соседских коров, – отрезал Николас.
– Сколько разговоров было об ответственности, а как дошло до дела, сразу в кусты, – пожурил его Олаф.
– Мы вообще-то проводника вызываем, – напомнила Герда.
– Хорошо-хорошо. Чего вы такие занудные стали?
Шумно выдохнув, Олаф закрыл глаза и затянул песню, гнусавой мелодией похожую на те, которые любил Идоу:
«Хм-м-м, притяни мне деньжат
Хм-м-м, и любовь подари,
Хм-м-м, ты свет в моём теле,
Хм-м-м, на мне знаки твои.
Нарушь ход времени, нарушь.
О, Папа Легба, врата отопри.
И в город тысяч свечей
В объятья милосердной тьмы
Свези нас всех поскорей!» (*)
Ничего и не произошло. Даже ветер не поднялся.
– Здорово! Не знала, что ты так умеешь, – восхитилась Герда.
– Ничего особенного, просто хорошая память. Лучше бы я в юности не поддавался на издёвки старших и не призывал мстительных богов на наши головы, – печально вздохнул Олаф. – Ладно, идём. Нужно вернуться в лагерь до темноты.
Возле каменных деревень их промочил дождь. Как только он закончился, под ложечкой засосало. Впереди опасность! Чутьё предупреждало о ней так настойчиво, что Николас замер и вскинул руку.
– Где все? Я не чувствую аур, – поспешил к нему Олаф.
– И тихо, – добавила Герда.
Ни разговоров, ни стука топоров, ни треска дров в костре – только обычные звуки леса.
Олаф попытался проскочить в лагерь мимо Николаса, но тот его удержал.
– Осторожней, не забывай о трясине!
Пришлось снова вставать в строй и идти след в след до самого лагеря.
Площадь пустовала. Дрова в костре прогорели явно до того, как его залил дождь: только головешки остались в кругу из камней. Плоты – один готовый, второй собранный наполовину – валялись у реки. Моряков, их вещей и припасов нигде видно не было. Человеческие ауры не ощущались даже бледным призраком на самом дальнем расстоянии.
– Ду! Малыш! Где же ты?! – позвала Герда, приложив ладони ко рту.
Никто не ответил. Похоже, даже лис пропал.
– Может, напали дикари? – предположила она.
– Следов борьбы не видно, – замотал головой Олаф.
– Похоже нам оставили послание, как в легенде Идоу, – Николас подошёл к хорошо сохранившейся стене и указал на нацарапанную на камне надпись.
«Чоли», – было выведено имперской буквицей.
– Это название племени Идоу, – удивилась Герда.