Видно, ей часто приходилось ухаживать за ранеными: действовала она очень умело, ни кровь, ни мясо её не страшили. Освободив рану, женщина принялась промывать её водой.
Вождь ходил вокруг ложа с глиняным горшочком и окуривал Николаса душистой смолой, напевая себе под нос. Женщина наложила мазь, от которой кровь быстро остановилась, и закрыла рану широкими листами неизвестного растения.
Вождь поставил горшочек на землю и махнул рукой в сторону выхода, показывая, что чужаки должны уйти. Герда с Олафом устроились возле хижины, наблюдая за жизнью племени.
Чоли разительно отличались от развесёлых шилайю на севере. Двигались вяло, работали без огонька. Женщины плели корзины, пряли из листьев местных растений, ткали из уже покрашенных нитей на удивительно простых станках из привязанных к столбам реек. Другие стряпали у костров, ощипывали чёрных куриц, лущили початки с золотистыми семенами.
Мужчины гнали овец и коз с выпаса, лепили горшки, чинили и строили. Лица не выражали эмоций, головы были покорно склонены, а плечи ссутулены настолько, что крепкие рабочие люди казались тщедушными. Они не пели и не танцевали, не разговаривали и казалось, даже не замечали друг друга. Аура вокруг них разливалась такая же тёмная, вязкая и удушливая, как вокруг матросов.
Даже если отринуть чутьё, они выглядели так, будто их постигло страшное горе.
По спине продрал озноб. Что, если матросов похитило это племя, а вовсе не Идоу? Их вождь же говорит на всеобщем, пускай и плохо. Интересно, знает ли он грамоту? И знаком ли он с Идоу?
Вождь выглянул из хижины.
– Сделать что мочь. Ничего не обещать. Рана плохо, много кровь, – путано объяснял он.
– Благодарю. Ваше имя? – вежливо обратился к нему Олаф.
Случай с Идоу научил его почтению к дикарям? Или он так хотел спасти Николаса, что был готов переступить через себя?
– Я быть шаман Вицли-Пуцли. Мы мирный скотовод, – он постучал себя в грудь могучим кулаком. – Мы торговать. Северяне любить горшки и украшения. Я выучить язык.
Вицли-Пуцли удручённым и сломленным отнюдь не выглядел. Наоборот, голову держал высоко и помогал себе изъясняться жестами.
– Видел кого-то из них, когда читал Идоу? – шепнула Герда на ухо Олафу.
– Нет, только образы и эмоции. Незнакомые лица трудно разобрать. Да и вряд ли Идоу показал мне правду. Нужно спросить. – Он обратился к вождю: – Мы прибыли на корабле из Мунгарда. Плывём на юг в Таверну морей. Здесь хотели посмотреть храм отрезанной головы, но наши люди пропали.
– Проклятый место. Бездушник похитить. Оставить знак, – Вицли-Пуцли нарисовал на земле веве нзамбо. – Очень плохо.
Олаф кивнул.
– Потом на нас напал мелькарис и ранил нашего товарища.
– Это нагваль. Испытание, – невпопад ответил Вицли-Пуцли.
– С нами был местный проводник. Представился шаманом из вашего племени. Называл себя Идоу. Говорил, что недруги продали его в рабство. Не припоминаете такого?
Вицли-Пуцли прищурился по-хищному, растеряв вид добродушного простака.
– Идоу плохо, очень плохо. Отец назвать его слабый шаман. Он доказать силу и спускаться в Шибабльба. Страшное место под землёй. Мрак поглотить Идоу. Он вернуться, убивать мой отец и захватить власть. Мы взбунтоваться и выслать за река. Он найти работорговцы и продать чоли. Мы объединять другой племена и воевать. Работорговцы проиграть и забрать Идоу.
– Какой он злой, однако, наш Идоу, – Олаф удивлённо переглянулся с Гердой. – Если бы я знал, то не взял бы его с собой.
– Он принять Мрак и стать бездушник, чтобы мстить, – покивал шаман. – Мы извиняться за Идоу. Еда? Сон?
– Будем очень благодарны и воздадим вам за всё с торицей, – заверил его Олаф.
Герда коснулась его руки, показывая, чтобы не говорил слишком сложно. Это не Папа Легба, который знал все языки мира.
– Спасибо. Мы заплатим, – поправился Олаф. – И с работорговцами разберёмся, обещаю!
– Вы быть хороший люди. Мы чтить гости, – Вицли-Пуцли снова широко улыбнулся и кивнул. – Ждать здесь.
Вицли-Пуцли отправился отдавать распоряжения своим людям. Вскоре угрюмые женщины принесли две глиняные плошки с бледно-жёлтой, похожей на пшёнку кашей с мясной подливой и кольцами лука.