Николас приветливо улыбнулся ей, но она отвела взгляд. Что её пугало? Явно не чужаки.
Герда принялась объяснять ей что-то жестами. Она качнула головой и показал, что Николас должен раздеться для осмотра.
Олаф вышел подышать свежим воздухом. Герда, борясь со стыдливым румянцем, решила остаться и помочь. Вдвоём с Малинке они вновь массажировали ноги Николаса и мазали их пекучей мазью.
От усилий полотно, прикрывавшее ноги Малинке, задралось. В полоске света, который лился через дверной проём, стали заметны татуировки извивающихся змей, покрывавшие её бёдра.
Проследив за взглядом Николаса, Малинке поправила ткань и сверкнула тёмными глазами. Даже при общей подавленности она сохраняла достоинство и величавые повадки хозяйки смерти Миктлан.
Закончив, девушки помогли Николасу подняться и подержали под руки, пока он делал первые шаги. В этот раз обрести равновесие и вернуть силы получилось куда быстрее. Вскоре Николас смог ковылять без чужой помощи. Похоже, что Малинке действительно лечила в отличие от Вицли-Пуцли, который только калечил.
Наблюдая за ним, она хлопнула в ладоши и запела заклинания на мелодичном языке. Голос у неё оказался грудным, очень плотным и вибрирующим. До чего ритмично и зажигательно! Хотелось подхватить Герду в танце и закружить по комнате, словно они снова оказались на празднике в Урсалии.
Николас замер, чтобы перевести дыхание, и спугнул чудо: Малинке покинула хижину.
– Она хорошая, только не любит пристального внимания, – сказала Герда.
Она бродила взглядом по его татуировкам и облизывала сухие губы. В её вытянутой руке была зажата его одежда. Он потянулся за штанами и невзначай коснулся её ладони. Его кадык задвигался, Герда подняла взгляд. Они стояли, не разнимая рук: он гладил её нежную тёплую кожу, она завороженно смотрела ему в глаза.
Влечение и тоска не ослабевали, вожделение трепетной дрожью прокатывалось от макушки до носков. Внутри грызло сожаление, что ничего не вышло. Они могли отказаться от всего и сбежать на край света, прожить хотя бы пару счастливых лет вместе… Нет, это слабость. Предательские мысли нужно гнать от себя плетьми. К тому же, к хижине приближалась аура Олафа.
Николас забрал штаны и натянул их на ноги. Герда накинула ему на плечи рубашку.
– Малинке явно много знает. Нужно вытянуть из неё хоть что-то. От тебя она так не шарахается? – спросил он, заправляя рубашку в штаны и застёгивая ремень.
– Может, ты слишком напорист? – игриво ухмыльнулась Герда. – Порой твой пыл сметает с ног даже меня.
– Сочту это за комплимент.
– Снова ругаетесь? – появился на пороге Олаф и закрыл собой свет. – Заканчивайте. Морти – язвить, Герда – обижаться на каждое слово. Если ты уже настолько поправился, что вернулось даже твоё острословие, то не будем терять время даром и разыщем Вицли-Пуцли.
– Ты же сам просил не занудствовать! – возмутился Николас. – Жизнь без щепотки перца невыносимо пресная. Посмотрите, до чего меня довели. Говорю прямо как… один мой друг, любитель выпивки и женщин.
Герда хихикнула в кулак.
– Не беспокойся, тебе до него ещё очень далеко… Или ему до тебя, смотря с какой стороны посмотреть.
– Похоже, вы уже спелись. Я ни единого слова не понимаю, – шутливо испугался Олаф. – Только не начинайте меня корить и жизни учить, как в храме.
– Так уж и быть, в этот раз вы можете поругать меня, – завершил их перепалку Николас.
Глава 49. Причина многих печалей
1573 г. от заселения Мунгарда, племя чоли, южный берег Укаяли, Гундигард
Олаф повёл друзей в удивительное место, которое он обнаружил днём ранее. Герде оно точно понравится.
Морти храбрился и старался идти сам. Наверное, надеялся, что если меньше внимания будет обращать на слабость, то она исчезнет быстрее. А может, боялся, что Олаф передумает брать его с собой в Шибальбу. В любом случае это глупо. Олаф просто заботился о его здоровье. Несмотря на все заверения, очень не хотелось терять друга. Одна мысль об этом заставляла желудок болезненного сжиматься.
Впереди показалась большая прямоугольная площадка, расчищенная от буйной растительности джунглей. Она находилась в ложбине, окружённая вырезанными в камне трибунами. Кое-где на них из-под мха и лишайника проглядывали те же похожие на птичьи следы письмена, что и в каменных деревнях.