Пёс снова заскулил и отчаянно заперебирал лапами, чувствуя, что чаша весов клонится не на его сторону. Когти порвали рубашку и поцарапали плечо, но Олаф даже не поморщился.
– Можно мне навещать Дружка хоть изредка? – спросил он хриплым голосом. Во рту пересохло, глаза саднили ещё сильнее, чем руки.
– Конечно. Но только после того, как ты сделаешь все уроки и выполнишь все обязанности, – кивнул лорд Веломри.
Олаф потребовал, чтобы Дружка устроили в более просторной клетке, раз уж выпускать его в вольер вместе с огромными мастифами нельзя. Ему постелили свежую солому и дали сахарную косточку, но Дружок не обратил на это внимания: царапался и тонко скулил, пока не рухнул на дно в отчаянии.
Олаф чувствовал себя предателем, когда снова вкладывал свою ладонь в руку лорда Веломри, позволяя увести себя с псарни.
Первое время всё шло хорошо. Олаф занимался ещё прилежней, чем прежде, чтобы после ужина отнести на псарню мясные косточки и выгулять Дружка на пустыре за вольером. Но со временем учёба так поглотила его, что Олаф стал забывать о собаке. Дружок уже казался очень далёким, чужим.
Олаф всё откладывал и откладывал поход на псарню под разными предлогами. На зимних каникулах, когда выдались редкие свободные дни, и совесть в конец заела, он всё же навестил пса. Его клетка оказалась пуста, даже солома из неё пропала. Сердце тревожно ёкнуло, под ложечкой засосало.
Олаф позвал Дружка раз-другой, но откликнулся лишь злой лай чужих собак.
Из подсобки выглянул чистивший клетки сгорбленный псарь.
– Вашего пса больше нет. Он открыл клетку, забрался в вольер со сторожевыми мастифами. И… простите! – пряча глаза, горестно сообщил он.
Живот стянула тугая судорога. Собаки, дерущиеся даже с медведями, наверняка не оставили от маленького Дружка даже мокрого места!
– Я похоронил его на пустоши за вольером, где вы любили гулять. Идёмте, покажу, – поманил его за собой псарь.
Олаф стоял на могиле, обозначенной круглым камнем. Надо было разбираться со своими чувствами, как учили наставники. Он закрыл глаза, следил за дыханием, отмечал, что хочется и чего не хочется.
Почему клетку не закрыли? Каким образом Дружок пробрался в огороженный крепким забором вольер? Так высоко он бы не подпрыгнул. Сделал подкоп? Но каменный фундамент забора врыт глубоко в землю, чтобы этого не допустить.
Неужели кто-то специально отвёл Дружка в вольер? Кто-то из своих. Этот старый псарь с изрытым оспинами добрым лицом? А может, кто-то из подручных лорда Веломри по его приказу? Или кто-то из одногодок-завистников?
Нет, думать об этом не хотелось. Подозрения уничтожали его уютный мирок. Всё, что он делал, о чём мечтал, чем жертвовал, становилось бессмысленным.
Если злоумышленник отыщется, если им окажется кто-то из ордена, дальше жить в иллюзиях не получится. Придётся отказаться от всего. Либо принять, что он ъ не так уж хорош на самом деле. Не так уж хорош…
«Иногда необходимо пожертвовать кем-то или чем-то, чтобы избежать многих печалей».
Нужно забыть об этом и не искать виновных. Трагическая случайность – не больше. Чувств ведь не осталось. Гибель Дружка его совсем не тронула, словно этот пёс никогда не был ему дорог.
Лорд Веломри оказался прав. Дружба с собакой оказалась детским капризом. Олаф выбрал правильно, выбрал то, что не испортило бы его карьеру и позволило бы помочь многим людям и даже… животным. Он же не сентиментальный размазня, а лучший ученик Академии, получающий повышенную стипендию от самого Архимагистра. Сожаления для судьи недопустимы, он всегда должен чувствовать себя уверенным и правым. Однажды он примет закон, который запретит собачьи бои и бои с медведями, к примеру. Или насобирает много денег, чтобы построить собачий приют.
Нет! Он придумывал это только для того, чтобы увещевать совесть. Страшно не то, что он выбрал учёбу, а то, что он забыл Дружка и не чувствовал скорби, словно убил в себе не только сомнения и сожаления, но саму жалость, а вместе с ней и человечность. Нет, нельзя думать о себе плохо – подобные мысли разрушают.